глава 42

Два года. Семьсот тридцать дней, слившихся в одно сплошное, бесцветное полотно времени, где не было ни вчера, ни завтра, а только бесконечно длящееся, давящее «сегодня». Ничего не изменилось. Всё та же сырая камера, от стен которой веяло тоской, затхлостью и отчаянием. Всё тот же разбитый Райден, чья душа, казалось, покрылась такой же коррозией, как и железные прутья его решётки. И то же всепоглощающее одиночество, ставшее его единственным и неизменным спутником.

Он сидел на краю жёсткой койки, впихивая в себя безвкусную похлёбку. Действие было механическим, лишённым всякого смысла, кроме одного — поддержания жалкого существования биологической оболочки, которая когда-то была им. Он заставлял себя есть, заставлял глотать, но аппетит, как и все другие человеческие потребности и желания, давно покинул его. Еда была просто горькой массой, комом горечи, который нужно было протолкнуть в пустоту внутри.

«Я сгнию здесь, — бесстрастно констатировал он про себя, поднимая глаза кверху. — Последнее, что я увижу, будет этот сырой, серый, покрытый трещинами и пятнами потолок. Ни звёзд, ни солнца, ни чьего-то лица. Только он». Эта мысль уже не вызывала ни паники, ни гнева. Лишь леденящую, апатичную резиньяцию. Он был похож на свечу, догоревшую почти до основания, где фитиль вот-вот должен был угаснуть в лужице застывшего воска.

Шаги в коридоре, привычно отдававшиеся эхом по всему блоку, вначале не привлекли его внимания. Они были частью фона, таким же неотъемлемым, как капанье воды или крики других заключённых. Но на этот раз они замерли у его двери. Скрип ключа в скрипучем замке заставил его медленно, с усилием, поднять голову. В проёме стоял дежурный, его лицо было привычно равнодушным.

— С вами хотят поговорить, — бросил он, не глядя Райдену в глаза.

Тот устало, почти нехотя, перевёл взгляд с потолка на надзирателя. В его сознании, заторможенном и тяжёлом, медленно зародился вопрос. «Кто это решил объявиться спустя два года? Кому какое дело до того, что осталось от Райдена?» Мысль была ленивой, лишённой даже искорки любопытства. Это мог быть адвокат, какой-нибудь соцработник — безразлично. Все они были просто призраками из другого мира, мира, который для него перестал существовать.