глава 43
Райдена с глухим стуком бросили обратно в камеру. Щелчок замка за спиной прозвучал как выстрел, окончательный и бесповоротный. И вот он снова здесь, в этих четырёх стенах, которые за два года стали для него не просто клеткой, а своеобразным саркофагом для его души. Воздух был густым и спёртым, пахнем сыростью, дезинфекцией и отчаянием.
Он медленно, почти машинально, подошёл к холодной бетонной стене и прижался к ней лбом. Шероховатая поверхность была единственным, что могло хоть как-то охладить огонь в его висках. Он закрыл глаза, но это не помогло — из-под век на него хлынули воспоминания. Яркие, как вспышки боли. Её смех, солнечный свет в её волосах, тепло её руки в его руке. А потом — кровавая мозаика того вечера, визг тормозов, алая лужа на асфальте, в которую капал дождь. И его вина, тяжёлая, как свинец, влитая в каждую клетку его тела.
Он не выйдет сегодня. Он не сбежит, он не хочет выходить. Мысль о том, чтобы ступить на улицу, дышать свободным воздухом, есть, жить — всё это вызывало у него приступ тошноты. Без неё всё было не то, всё было выцветшим, безвкусным, фальшивым. Без неё жизни не было, была лишь её бледная, уродливая имитация. А сидя здесь, в этой бетонной коробке, он мог хотя бы предаваться своей боли, лелеять её. Он мог думать, что она там, на свободе, под солнцем, счастлива. Эта мысль была одновременно и пыткой, и единственным утешением. Где-то в параллельной вселенной, которую он разрушил одним неверным решением, она была жива и улыбалась.
С грохотом откинувшись от стены, он поплёк в самый тёмный угол камеры и тяжело опустился на цементный пол. Ком в горле встал плотный, болезненный, не позволяющий сделать полноценный вдох. Он сглотнул, пытаясь протолкнуть его обратно, но ком лишь вырос, превратившись в беззвучный крик, застрявший в глотке.
Резко щёлкнул выключатель за дверью. Свет погас, погрузив камеру в кромешную тьму, знакомую до боли. Тьму, которая давно уже перестала быть отсутствием света, а стала самостоятельной, осязаемой субстанцией, наполненной призраками и упрёками.