глава 14
Девин кончиками пальцев с почти болезненной нежностью втирал заживляющую мазь в кожу шеи Селест. Раны, оставленные грубыми, ненавистными прикосновениями, почти затянулись, но после них остались зловещие следы — фиолетово-жёлтые синяки, будто кляксы, портящие безупречный холст. Каждое такое пятно было немым укором его неспособности защитить её, молчаливым напоминанием о том, что произошло. Воздух в гостиной был густым и тяжёлым, насыщенным запахом медикаментов и невысказанной яростью, что клубилась в Девине.
Он сжал челюсть так, что кости напряглись и болезненно хрустнули. Его взгляд, тёмный и сосредоточенный, приковался к последнему, самому тёмному синяку над её ключицей.
— Я поймаю его, — голос Девина был низким, хриплым от сдерживаемой ярости, больше похожим на рычание. — Я изрежу ему шею, сантиметр за сантиметром. Какое право он имел прикасаться к тебе? Целовать тебя? Дышать с тобой одним воздухом?
Она выдохнула, и этот выдох был полон усталости, будто она несла на своих плечах неподъёмный груз. Её пальцы дрожали, когда она попыталась поправить край его футболки.
— Дев... — её голос сорвался, стал беззвучным шёпотом. — Он сказал... что если снова увидит меня с кем-то, то... — она не смогла договорить, закусив губу. Воспоминание о том голосе, холодном и обещающем боль, парализовало её изнутри.
Уголок губ Девина дёрнулся в уродливой пародии на улыбку. В его глазах вспыхнуло ледяное понимание, от которого кровь стыла в жилах.
— Он влюбился в тебя, — прошипел он, обращаясь больше к самому себе, чем к ней. В этих словах была настоящая адская смесь — горечь проглатываемого унижения, дикая, первобытная злость и едкая, отравляющая ревность, которая разъедала его изнутри, как кислота.
Селест резко покачала головой, её волосы рассыпались по плечам тревожным каскадом.
— Нет, Дев. Это не значит, что я его. Это ничего не значит! — её голос окреп, в нём зазвучала стальная уверенность. — Я твоя. Только твоя. И точка.
С этими словами она мягко, но решительно отстранила его руку от своей шеи. Прикосновение, которое секунду назад было лечением, теперь стало напоминанием о её уязвимости, о том, что ей причинили боль. Вместо этого она сама обняла его, прижалась всем телом, ища защиты и одновременно пытаясь дать её. Она вжалась в его грудь, словно пытаясь слиться воедино, стать одним целым, чтобы никакая внешняя сила не могла их разъединить.