глава 16

Комната утопала в мягких сумерках, отбрасываемых торшером в углу. Длинные тени от мебели тянулись к стенам, будто пытаясь скрыться от оранжевого света. Воздух был наполнен терпким ароматом заваренного эрл-грея, который Рей и Селест неспешно потягивали из фарфоровых чашек, сидя на просторном, уютно проваливающемся диване. Тишина была не напряжённой, а скорее умиротворяющей — её разбавляло лишь тихое потрескивание поленьев в камине, если бы он был. Но его не было — лишь голый звук их дыхания и далекий гул ночного города за окном.

Рей отпил последний глоток, поставил чашку на низкий столик и нарушил спокойствие первым. Его голос прозвучал мягко, но в нём слышалось лёгкое любопытство:

— А где Дев?

Селест не сразу ответила. Она сделала небольшой глоток, чувствуя, как горячая жидкость согревает её изнутри, давая мимолётное утешение. Ей хотелось продлить эту секунду безмолвия — ту, где не нужно было объяснять, оправдываться или анализировать.

— Почему? — наконец спросила она, опуская чашку на колени.

Он пожал плечами — неловким жестом, который у него всегда выходил чуть более отрепетированным, чем следовало. Его плечи, казалось, говорили: «Мне всё равно, но раз уж ты спросила...»

— Вы разве не живёте вместе? — продолжил он, его взгляд скользнул по её лицу, выискивая малейшую трещину в спокойствии.

Она покачала головой, и тёмные пряди волн упали на её щёки.

— Пока что нет, — ответила она, и в этих двух словах поместилась целая вселенная сомнений, невысказанных условий и страха перед слишком поспешным шагом. Это «пока» висело в воздухе тяжёлым колоколом.

Рей ничего не ответил. Молчание стало его ответом. Он поднялся, взял пустую чашку и направился на кухню. Звук льющейся воды из крана, звон фарфора о металл раковины — всё это казалось слишком громким, слишком бытовым для комнаты, где царила такая хрупкая, почти осязаемая печаль. Он вернулся и снова устроился на диване, но теперь между ними будто выросла невидимая стена.

Селест наблюдала за ним — за тем, как он устроился, как его руки лежали на коленях: большие, сильные, спокойные. Ей вдруг захотелось нарушить эту формальность, понять, что на самом деле привело его сюда, в её тихую, одинокую обитель скорби.

— Почему ты захотел приехать? — спросила она, и голос прозвучал тише, чем она предполагала.

Он снова пожал плечами. Казалось, это был его универсальный жест для любых эмоций, которые он не желал облекать в слова.

— Подумал, тебе сейчас нехорошо после смерти Филины, — сказал он, на этот раз глядя прямо на неё.