ГЛАВА 12: ИСПЫТАНИЕ МОЛЧАНИЕМ
Арэс
Первые три дня были ледяными. Она выходила из своей комнаты только для еды или работы. Отвечала односложно. Её стена была неприступна.
А ночью начинался ад.
В первую же ночь я услышал стон. Приглушённый, словно сквозь зубы, но от этого ещё более пронзительный. Я замер в кабинете, рука сама потянулась к ручке двери. Вспомнил её правило, сказанное с таким ледяным предупреждением: «Никогда не заходите ко мне ночью. Что бы вы ни слышали.»
Я стиснул зубы и остался на месте. Стон сменился коротким всхлипом, потом — тишиной. Мучительной, натянутой тишиной, хуже любого крика. Я просидел до утра, слушая эту тишину, чувствуя, как её боль прожигает дверь и впитывается в стены моего пентхауса.
Вторую ночь было хуже. Крика не было, но я слышал, как она металась. Звук тела, бьющегося о матрас, сдавленное бормотание. Я встал, подошёл к самой двери, прижал к ней ладонь, будто мог передать через дерево хоть каплю спокойствия. Но слово было дано. Я не мог его нарушить. Не тогда. Её доверие и так висело на волоске.
К третьей ночи моё терпение было истощено. Я не спал, просто сидел в кресле напротив её двери, пожираемый бессильной яростью. На себя. На тех, кто вложил этот ужас в неё. На её гордыню, которая заставляла её мучиться в одиночестве. Когда из-за двери донёсся сдавленный, словно детский плач, я вскочил, готовый взломать её. Но снова остановился. Дал слово. Для человека, чья жизнь строилась на нарушении всех мыслимых правил, это данное ей слово стало самой прочной цепью.
На четвёртый день её холодность за обедом достигла апогея. Она даже не смотрела в мою сторону. Я видел синяки под её глазами, тонкую дрожь в руках, когда она подносила вилку ко рту. Она была на грани. И я больше не мог этого выносить.
Когда она встала, чтобы уйти, я заблокировал ей путь.— Хватит, — сказал я, и мой голос звучал хрипло от трёх бессонных ночей.— Отойдите.— Нет. Правила меняются.
Она попыталась пройти. Я поймал её за руку. Она вздрогнула, как от удара током.— Ты слышишь меня, Ария? — моё сдерживаемое отчаяние прорывалось наружу. — Я не могу. Я не могу сидеть и слушать, как ты разрываешься на части за этой чёртовой дверью каждую ночь! Я дал слово не входить. Я не давал слова сойти с ума от беспомощности!