Глава 4 (черновик)

Кацуми сидел в своём кабинете, утопая в полумраке, который разливался по комнате, как чернила по бумаге. Тусклая лампа на столе мигала, отбрасывая дрожащие тени на заваленный хламом пол — смятые листы рукописей, пустые бутылки виски, осколки разбитой пишущей машинки. Его серебристые волосы, обычно аккуратно стянутые лентой, свисали спутанными прядями, падая на лицо и цепляясь за потные виски. Он сгорбился в кресле, которое скрипело под его весом, как старый корабль перед штормом. Его руки дрожали, сжимая стакан с остатками бурбона, — жидкость плескалась, отражая слабый свет, но он не пил. Он просто смотрел в него, будто там мог найти ответы.

Прошло три дня с тех пор, как Аями уехала, оставив его наедине с Лили и этим проклятым домом. Три дня, которые он провёл, запершись в кабинете, пытаясь писать, но пальцы только бессильно стучали по клавишам, выдавая бессвязный набор слов. Его разум был в другом месте — на диване в гостиной, где он оставил Лили после той сцены. Он до сих пор чувствовал её под собой: тепло её тела сквозь латекс, мягкость её кожи там, где костюм открывал её плоть, пульсацию её мышц вокруг него, когда он кончил. Этот момент врезался в его память, как раскалённый нож, и каждый раз, когда он закрывал глаза, видел её — неподвижную, молчаливую, с фотографией Аями, приклеенной к её лицу.

Кацуми бросил стакан на стол, бурбон выплеснулся, оставив тёмное пятно на рукописи. Он схватился за голову, пальцы впились в волосы, выдирая несколько прядей.
— Что я наделал? — прошептал он, его голос был хриплым, надломленным.

Он встал, шатаясь, и подошёл к окну. Сквозь щель в тяжёлых шторах виднелся двор — конура Лили стояла там, одинокая и тёмная, как могила. Он не видел её с того дня, не решался выйти. Но знал, что она там, на диване, куда он её бросил, как использованную вещь. Его желудок сжался от стыда, горло перехватило, и он отвернулся, прислонившись лбом к холодному стеклу.

— Я не лучше Аями, — пробормотал он, его дыхание затуманило окно. — Нет, хуже. Она хотя бы не притворяется.