две полоски.

месяц прошел как в тумане.

уна жила двойной жизнью — и с каждым днем граница между этими жизнями становилась все тоньше, все призрачнее. днем она механически выполняла привычные действия: вставала под звон будильника, пила чай, который не чувствовала на вкус, ехала в университет, где голоса преподавателей сливались в один монотонный гул, потом в магазин, где швабра скользила по полу, а мысли были далеко-далеко. она разговаривала с матерью по телефону, отвечала односложно, чтобы не выдать себя, не проговориться о том, что происходит на самом деле. мать чувствовала что-то неладное — голос у дочери изменился, стал тише, но в нем появилась какая-то новая, странная глубина.

— ты как, доча? — спрашивала мать. — худая какая-то, круги под глазами. высыпаешься?

— да, мам, всё хорошо, — отвечала уна. — просто сессия.

она врала. и совесть молчала, потому что правду было не рассказать. как объяснить матери, что она каждую ночь уходит в мир мертвых, чтобы любить призрака?

а ночью начиналась настоящая жизнь.

как только уна закрывала глаза, как только свеча на подоконнике зажигалась ровным пламенем — она проваливалась в сон и оказывалась там. в его мире. с ним.

они встречались каждую ночь. иногда в той комнате с туманом за окном, которая стала их убежищем, их спальней, их личным раем. иногда во дворе их детства — качели скрипели, песок оставался черным, но присутствие клима делало это место живым, настоящим. иногда они забирались на крышу высотки, откуда открывался вид на весь город — огни, дороги, мосты, тысячи жизней внизу. оттуда они смотрели на мир живых и чувствовали себя богами.

и каждую ночь они любили друг друга.

это стало ритуалом, необходимостью, такой же естественной, как дыхание. клим встречал ее у порога, брал за руку, вел за собой. они падали в объятия друг друга, и время исчезало. уна забывала, где заканчивается она и начинается он. их тела сплетались, дыхание смешивалось, и в эти минуты не существовало ни смерти, ни разлуки, ни боли.

клим менялся. с каждой ночью он становился плотнее, реальнее. его кожа теряла мертвенную бледность, появлялся легкий румянец на щеках, глаза горели ярче. иногда, в самые интимные моменты, уне казалось, что она чувствует тепло его тела — настоящее, живое тепло.

— я чувствую тебя сильнее, — говорил он однажды ночью, лежа рядом и гладя ее по волосам. — после того, как мы... ты будто питаешь меня. своей жизнью, своей энергией. я становлюсь более... настоящим.