перекресток.

беременность подходила к концу. восьмой месяц. живот стал большим, тяжелым — уна с трудом вставала с кровати, с трудом ходила по квартире, с трудом находила положение, в котором можно было уснуть. но дело было не в весе.

силы убывали с каждым днем.

она заметила это не сразу. сначала просто уставала больше обычного — поднимется на второй этаж и уже запыхалась, хотя раньше легко бегала на пятый. потом начала худеть. странно — она ела за двоих, выполняла все рекомендации врачей, пила витамины, но весы упрямо показывали минус. одежда, которая должна была становиться теснее, наоборот, болталась свободнее.

потом появились темные круги под глазами. синие, глубокие, как синяки. они не проходили даже после сна. косметика не помогала. уна смотрела на себя в зеркало и видела чужое лицо — бледное, изможденное, с горящими лихорадочным блеском глазами.

она молчала. не говорила климу, не говорила матери, не говорила врачам. списывала на токсикоз, на поздние сроки, на стресс. но где-то внутри уже знала правду.

клим сказал это первым.

однажды ночью они лежали в его комнате с туманом за окном. уна почти не приходила туда в последнее время — слишком уставала, слишком тяжело давался переход. но в эту ночь она собрала последние силы и пришла. просто чтобы быть рядом. просто чтобы чувствовать его тепло.

клим гладил ее по животу, разговаривал с ребенком, как делал всегда. потом замер. посмотрел на нее долгим, изучающим взглядом.

— унь, — сказал он тихо. — ты похудела.

— ерунда, — отмахнулась она. — врач сказал, перед родами часто так бывает.

— нет, — он покачал головой. — не ври мне. я чувствую. я чувствую тебя каждой клеткой. ты слабеешь.

уна молчала. смотрела в потолок, на золотистые разводы тумана.

— это я, — продолжал клим. голос его дрожал. — это я тебя высасываю. я чувствую. ребенок растет, ему нужна энергия. он берет от тебя, это нормально. но я тоже рядом. я тоже забираю. каждую ночь, когда ты приходишь ко мне, я забираю часть твоей жизни.

— я знаю, — сказала уна спокойно. удивительно спокойно, будто речь шла о погоде. — я давно знаю.

— и ты молчала?

— а что бы это изменило?

клим сел на кровати, сжал голову руками. плечи его дрожали.

— я должен уйти, — выдавил он наконец. — совсем. уйти и не возвращаться. тогда, может быть, ты справишься. тогда энергия перестанет уходить.

— нет, — голос уны был тверд, как камень.

— унь...

— я сказала нет.