Хрупкое перемирие

Неделя, последовавшая за отчетом Робардсу, прошла в тягучем, нервирующем ожидании. Они были отстранены от работы, но не друг от друга. Мэнор, их странное, общее убежище, стал полигоном для этой новой, негласной реальности.

Гермиона не вернулась в свою квартиру. Это решение родилось без слов — просто в одно утро она не собрала вещи, а он не спросил, когда она собирается уходить. Так и осталась. Ее зубная щетка появилась рядом с его в ванной, пара свитеров перекочевала в его гардероб, а на тумбочке с его стороны лег стопкой том по психомагии.

Они существовали в странном симбиозе. Днем — каждый занимался своим. Он рылся в старых архивах семьи, пытаясь предугадать, какие именно вопросы могут задать на предстоящих слушаниях. Она писала детальный теоретический отчет о трансмутации «долговой тени», который мог бы послужить их защитой, и бесконечно проверяла и перепроверяла свои расчеты. Иногда они спорили до хрипоты о магических аксиомах. Иногда работали в полной тишине, лишь изредка обмениваясь взглядами или черновиками.

Но по вечерам защитные барьеры рушились. Они ужинали вместе, говорили о постороннем — о книгах, о погоде, о нелепых новостях из «Пророка». Он учил ее отличать вкус эльфийского вина от обычного. Она доказывала ему, что маглы придумали кое-что поважнее телевидения. Эти разговоры были неловкими, пробными шагами по тонкому льду нормальности, но они были необходимы. Как прививка от того ада, через который они прошли.

Однажды вечером, когда они решили посмотреть магловский фильм,то есть гермиона решила,а он после долгих споров согласился. Вдруг он спросил:
— Ты скучаешь по ним? По Поттерам и Уизли?

Гермиона замерла, глядя на стену,куда волшебным образом проигрывался фильм.
— Да, — честно ответила она. — Но не так, как раньше. Раньше это было... как часть меня. Теперь это как часть прошлого, которая болит, когда к ней прикасаешься. Я звоню Джинни. Она... пытается понять. Гарри не берет трубку. Рон... — она вздохнула, — Рон прислал сову с письмом. Одно слово: «Предательница».

Драко поставил тарелку с закуской, что содержимое едва не рассыпалось,а тарелка встала с таким аккуратным щелчком, что она едва не разбилась.
— Я могу поговорить с ним, — произнес он ровным, опасным тоном.
— Нет! — резко обернулась она. — Это только усугубит. Это... моя боль. Мне нужно с ней разобраться самой.