Бездна.

Ночь втиснулась в район тяжелым, промозглым мраком. Киса шел, не замечая пути. В висках стучало одно имя — Марьяна. Ее лицо, бледное и искаженное страхом после кабинета Сухарева, жгло его изнутри.

Он не думал о словах Гены, о логике Хэнка. Им двигала слепая, животная потребность — увидеть ее. Убедиться, что она цела. Вырвать у нее правду.

Ее окно на втором этаже было темным. Киса, не раздумывая, набрал ее номер. Трубку взяли после пятого гудка.

— Алё? — ее голос был сонным, прерывистым. Она плакала перед сном, он уловил это.

— Выходи, — бросил он. — Или я сейчас дверь выбью, и твоя мать нас обоих услышит.

— Киса? Ты с ума сошёл? Сейчас ночь!

— Выходи. На минуту.

Он услышал ее тяжелое дыхание в трубку, чувствуя внутреннюю борьбу.

— Жди у ворот.

Через несколько минут дверь скрипнула, и вышла она. Наброшенная на пижаму куртка, босые ноги в тапочках. Лицо — испуганная маска.

— Ну? — она остановилась в паре шагов, скрестив руки на груди.

— Что он тебе сказал? — начал Киса без предисловий, выпуская струйку дыма.

— Ничего. Я же сказала.

— Не ври! — его голос сорвался на хриплый шёпот. — Ты вылетела от него, будто тебя призраком обнесло! Ты до сих пор трясёшься! Что за хуйня там произошла?

— Это не твоё дело! Отстань!

Он резко шагнул к ней, схватил за предплечье. Она почувствовала через куртку его ледяную руку.

— Всё, что касается тебя, моё дело! Он тебя трогал? Этот уёбок? Прикасался?

Марьяна зажмурилась, отворачиваясь.

— Нет...

— ВРЁШЬ! — он тряхнул ее, не сильно, но достаточно. — Я вижу! Говори правду!

— Нет! — она выкрикнула, и в ее голосе прозвучал чистый, животный ужас. — Не смей к нему подходить! Ты не можешь!

— Почему? Почему, Марьяна?! — он почти кричал. — Что он держит над тобой? Что?

Слезы хлынули из ее глаз. Она бессильно обмякла.

— Он учитель, Киса! Ему стоит слово сказать — и на тебя повесят всех собак! Все твои драки, все прогулы!

— И что? — ярость Кисы билась в нем, как птица в клетке. — Пусть вешает! Мне похуй! И при чем тут это?

— А мне нет! — она крикнула ему в лицо, внезапно вырвавшись. — Мне не похуй! Понял? Мне не всё равно!

Воздух вырвался из его легких. Он смотрел на нее — сломанную, запуганную, но все равно смотрящую на него с вызовом.

В нём что-то надломилось. Вся ярость уступила место чему-то новому, сырому и болезненному.

— Дура... — прохрипел он беззлобно. — Дура ты, блять.