Ночной дозор.

Солнце, пробивавшееся сквозь заляпанное мухами окно, резало глаза, как осколок бутылки. Каждый луч был раскаленной иглой, вонзающейся в мозг. Киса, лежал на кровати и чувствовал, как его собственное тело предательски вибрирует мелкой, противной дрожью. В висках стучало, во рту стоял мерзкий привкус паленой пластмассы, желчи и стыда.

Стыд был самым сильным. Он грыз изнутри, острее любой ломки. Он вспомнил обрывки: гаражи, блевотину, ее голос, полный ужаса... и слезы. Рыдания, которые вылились наружу, как гной из вскрытого нарыва. Материнские слезы. Он сжал кулаки, но сил сжать их до хруста не было. Тело было ватным, предательски слабым.

Дверь в комнату скрипнула. На пороге стояла мать с тарелкой супа. Ее лицо было серым, глаза — заплаканными, но в них горела новая, стальная решимость.

— Встал, — произнесла она не громко, но так, что по спине пробежали мурашки.

— Ма... — начал он, но голос сорвался в хрип.

— Не мамкай. Ешь. — Она поставила тарелку на тумбочку. — Обещал. Слово дал.

Весь день прошел в полусне, в мучительном переходе от жара к ознобу. Он пил воду, пытался есть, слушал, как мама хлопочет на кухне, и каждый звук отзывался в его раскаленной голове пульсирующей болью. Но хуже боли было это давящее чувство — будто он сбросил кожу и теперь каждое прикосновение мира, даже воздух, было пыткой.

К вечеру физическое состояние немного стабилизировалось. Дрожь утихла, сменившись тяжелой, свинцовой усталостью. Но внутри зашевелилось другое, знакомое и опасное чувство — ярость. Не слепая, импульсивная, какая бывала обычно, а холодная, сконцентрированная. Ярость на себя, на Диану, на всю эту ебучую ситуацию. Ему нужно было двигаться. Куда-то идти. Иначе он сойдет с ума в этих четырех стенах.

Когда стемнело, он поднялся с кровати. Голова закружилась, но он уперся рукой в стену и переждал. Одел темные джинсы, черную зипку с капюшоном. В кармане нащупал зажигалку и пачку сигарет. Мать молча наблюдала из кухни, ее лицо было каменной маской. Она ничего не сказала. Не стала останавливать. Просто проводила его взглядом, полным немой тревоги.

— Я вернусь, — бросил он, не оборачиваясь, и вышел в подъезд.

Ночной воздух обжег легкие. Он закурил, затягиваясь так глубоко, что закашлялся. Но никотин медленно и верно возвращал ему ощущение реальности. Шаги были неуверенными, но он шел. Тяжело, как после долгой болезни. Он не осознавал, куда именно держит путь, но ноги сами понесли его туда, где был последний оплот его иллюзорной власти.