Немой крик.

Тошнота отступала, сменяясь леденящей пустотой. Киса сидел, прислонившись головой к липкой от грязи стене гаража, и смотрел в осколок зеркала.

Именно в этот момент скрипнула ржавая дверь гаража. Киса не стал поворачиваться. Похуй. Пусть хоть мусора пришли. Ему было все равно.

— Киса?

Голос заставил его вздрогнуть. Тонкий, знакомый до каждой интонации.

Он медленно, с трудом повернул голову. Она стояла на пороге, залитая сзади тусклым светом уличного фонаря. В руках она сжимала сверток — наверное, очередную партию бинтов и антисептиков для их безумных игр. Ее глаза, широко раскрытые, метнулись по помещению, выхватывая из полумрака Хэнка, который беспомощно развел руками, и других ребят, застывших в немом ступоре. А потом ее взгляд упал на него.

— Боже... Ваня... — ее шепот был полон такого ужаса и отвращения, что его снова затошнило.

Он попытался встать, оттолкнуться от ящика, но ноги подкосились, и он грузно рухнул на колени. Мир поплыл перед глазами.

— Убирайся к черту, — прохрипел он, отводя взгляд. Еще большего унижения он не мог вынести. Чтобы она видела его таким — разбитым, блюющим, жалким.

Но Марьяна уже шла к нему, решительно ступая по бетону, заваленному хламом. Она отбросила сверток и присела рядом.

— Что ты с собой сделал? — в ее голосе не было жалости. Был холодный, хирургический гнев.

— Я сказал, уходи! — он рывком попытался оттолкнуть ее, но рука не слушалась, движения были ватными и размазанными. — Нахуя ты здесь?

Она проигнорировала его слова, как всегда игнорировала его вспышки. Ее пальцы легли на его запястье, нащупывая пульс. Прикосновение было обжигающим. Киса дернулся, пытаясь вырваться.

— Не тро-гай меня! Ты же сама сказала... отстать... Вот я и отстал. Довольна?

— Довольна? — она резко подняла на него взгляд, и в ее глазах бушевала буря. — Я пришла потому, что Хэнк стребал с меня все нервы, рассказав, в каком ты состоянии! А ты здесь... здесь травишься, как последний... — она не договорила, сжав губы.

— А тебе какая разница? — он злорадно ухмыльнулся, чувствуя, как яд внутри него ищет выхода. — Ты что, моя мама? Или моя жена? Ни хрена ты мне не жена. И никогда не будешь. Ты просто... медсестра. Так что делай свое дело и вали.

Он видел, как ее лицо на мгновение искажается от боли. Но она не отступила. Ее пальцы сжали его запястье еще сильнее.

— Пульс нитевидный. Бредишь уже. Что ты принял? — ее голос снова стал твердым и деловым.

— Да похуй! Все равно ничего не чувствую... Ни-че-го! И тебя... тебя тоже не чувствую. Поняла?