Глава VIII

Перенос в мир, изображенный Жаком Тати в «Каникулах господина Юло», по ощущениям Алана, получился почти моментальным. Он лишь успел отметить, что каждая клеточка его организма словно обратилась в подобие плазмы, вытянулась на манер звезд, из точек превратившихся в длиннющие линии при прыжке «Тысячелетнего сокола» через гиперпространство «Звездных войн». При этом синервент-дебютант успел задаться вопросом, как вообще возможно такого рода сенсорное восприятие, если его реальное тело в данный момент лежит и дрыхнет в кровати посреди спальни съемной квартиры на Дейзи-лейн в Верноне. «Кажется, я уже не в Канзасе», – если Алан и мог выдать самую малость перефразированную реплику из бессмертной классики (никакого Тото в качестве попутчика предусмотрено не было), то только с оговорками.

Пронесясь сквозь «приэкранную зону», как ее обозначил куратор Бёрнэм, словно камень, пробивающий окно – с той только разницей, что стекло не рассыпалось вдребезги, а тут же восстановилось, собравшись воедино и сомкнувшись за его спиной – Алан рухнул на что-то, что он определил как обыкновенный твердый грунт. Он все время держал в голове предупреждение, что посадка может оказаться жестковатой, даже если совершать прыжок в кадр, снятый с достаточно низкой точки, и потому приземлился на вытянутые руки, одетые в плотные перчатки, и согнутые и защищенные наколенниками, как у скейтбордистов или танцоров, ноги. Приземление получилось почти безболезненным, лишь сумка, которой его снабдил Лестер, выскользнула из руки, плюхнулась наземь и отлетела в сторону на полметра.

Вокруг, как и обещал выбранный кадр, царили потемки и не было ни души. Точка зрения, представленная в кадре, вовсе не гарантировала, что за его рамкой, на каком-нибудь удалении от объектива кинокамеры, существующей в данном мире только в виде невидимого источника взгляда, не находится кто-то из обитателей диегетической реальности «Каникул господина Юло». Оглядевшись по сторонам и всмотревшись в не вполне кромешную тьму, Алан никого не увидел. Опять же, не было гарантии, что кто-нибудь из местных, находившийся вне зоны видимости синематечного посланца, не стал свидетелем того, как буквально из ниоткуда неподалеку от отеля вывалился чужак в светлом костюме, перчатках и наколенниках. Но синервентам с такими не поддающемуся контролю вещами при вторжении в неизученные зоны тех или иных диегесисов приходилось смиряться.

Четырехэтажный «Отель де ля пляж» своим фасадом был обращен к морю, и в уши пришельцу ударил мерный шум волн, а в нос – морской воздух, какого он не знал на родине, но каким ему доводилось дышать в эмигрантской жизни. Пленэр Сен-Марк-сюр-Мера, конечно, отличался от пленэра восточного побережья США, но их общее родство, продиктованное близостью к одному и тому же океану, было заметным. «Интересно, действительно ли там, во всамделишных французских краях, такой ветер и такие запахи?» – подумал Алан. Тут он вспомнил, что находится в экранной версии не просто Франции, а Франции начала 1950-х, и у него захватило дух. В голове колоколом загремела мысль, что синервенции в старые фильмы, напрямую повествующие о своей эпохе, во многих отношениях близки к путешествиям во времени. Пусть время, как и пространство, не совсем подлинные, а смоделированные коллективом студийных мастеров, но ведь смоделированы они на совершенно аутентичном материале в совершенно аутентичный исторический период. Это в значительной степени ставило знак равенства между истинным, канувшим в безвозвратное прошлое и более недостижимым – во всяком случае, в обреале – временем (фильм вышел на экраны в 1953 году, но его приатлантические съемки велись в 1951-м) и тем условно-иллюзорным, но вместе с тем неизвестным образом здесь и сейчас «данным в ощущениях» временем, в котором исследователь очутился. Алан решил не забивать себе голову гипотезами и умозаключениями относительно природы открывшейся перед ним реальности, а настроился просто спокойно провести свою пилотную синервенцию, получив от нее, по возможности, удовольствие. Здесь, кажется, все для этого имелось.

Окна отеля, до которого было что-то около полусотни метров, уютно желтели огнями. Напротив здания, за спиной Алана, прямо в воздухе колыхалось еще одно окно – призрачный и, как его уверяли, незримый для обитателей диегесиса, прямоугольник. Одинокий портал, открытый для того, чтобы пришелец мог вернуться обратно. Зависшая сантиметрах в тридцати над поверхностью земли, лазейка в Синематеку легко и прозрачно переливалась, как умиротворенная медуза. Алан протянул руку к медузе. Она напоминала плотный и в то же время податливый целлофан, размягчающийся от прикосновения, словно сливочная масса, а на ощупь была прохладной. Рука с некоторым усилием погрузилась в поверхность, что напомнило пришельцу похожие моменты из «Последнего киногероя» и «Звездных врат». Но тут он почувствовал, как кончики пальцев начинают превращаться в некие волокна, вытягивающиеся в астрально-космическую даль. Он поспешил вынуть руку, пока его не утащило обратно или, мало ли чего, не случилась незапланированная встреча с каким-нибудь загадочным «гом-джаббаром».

Насмотревшись на зависшее трансферное окно и обойдя его с разных сторон (эффект был приблизительно такой, как если обойти подвешенное на замаскированных тросах полурасплавленное лобовое стекло автомобиля), Алан наконец переключил внимание на «Отель де ля пляж». Прежде чем направиться к строению, синервент стянул перчатки и наколенники и прокрутил в мозгу содержание самого последнего диалога с куратором от Синематеки. Особо он припомнил ту часть, что касалась продолжительности пребывания в фильмических мирах.

– Вы говорили, что это работает как «гифка» со звуком, и что по достижении конца петли происходит автоматический перескок на начало.

– Чаще всего, – сказал Лестер. – это довольно длинная «гифка», весьма пространная петля. Меня лично это всегда заставляет вспомнить о велогонке «Вуэльта», название которой можно перевести с испанского как «возврат». Хотя в вашем конкретном случае речь будет скорее о кратком этапе «Тур де Франс».

– И какова же продолжительность петли этого фильма Тати?

– Конкретно этой – те несколько дней, что мсье Юло провел на курорте плюс некоторое время, отраженное в эпизодах его подготовки, приезда и отбытия обратно. Итого – считанные дни по хронологической шкале диегесиса.

– Сколько времени из всего этого могу провести там я?

– Ну, на первый раз вам рекомендована краткая разведка, а в принципе вы в состоянии находиться там почти все то же время, что и мсье Юло.

– Но появиться там раньше или уехать позже синервент не может? – уточнил Алан.

– Появиться раньше будет невозможно, ибо ничего из предшествующего прибытию Юло не охвачено фильмом визуально. В нашем распоряжении просто нет таких кадров для входа. Этот диегесис, как и любой другой, обретает собственную онтологическую вещность ровно с того момента, который в фильме был заявлен как хронологически самый ранний, показан раньше всего остального. До того он попросту не существует, вот в чем особенность.

– Не следует ли из этого, что вся, так сказать, предтеча той или иной диегетической реальности, в которую верят и которую знают ее обитатели, то есть то, что непосредственно не отражено нарративом фильма, а лишь подразумевается его предысторией, на самом деле фальшивка?

– Это отдельный, глубинный, сложный и, опять-таки, слабо изученный вопрос. У вас, в случае успешной интеграции в наш проект, еще будут шансы приложить руку к его прояснению. Позже. Сейчас же прошу вас сосредоточиться на предстоящей миссии, которая достаточно проста. Четкий вход, тихое времяпровождение, проведение наблюдений в расслабленном режиме и без привлечения к себе внимания, четкий выход. Итак, постулируем еще раз: до начала фильма его внутренней реальности не существует и точно так же она как бы прекращает существовать вместе с окончанием фильма.

– И возвращается на исходную, – припомнил Алан. – Как поезд, который мчит по замкнутому петлеобразному маршруту и, когда «гифка» заканчивается, тут же стартует заново.

– И да, и нет. Понимаете, здесь прослеживается определенное сходство с линейным потоком времени. В нем, если рассуждать с позиции гипотетической возможности путешествий в обе стороны вдоль этого потока, прошлое или будущее как бы живут постоянно – в своих временных или какие они там на самом деле стратах. Так и тут. Диегесисы бытуют в собственных координатах, очерченных рамками породивших их фильмов, и с точки зрения синервенции практически вечны, постоянно доступны и неизменны.

– Постойте, вы же говорили, что синервент может изменить ход событий диегесиса.

– Может, но только в контексте своего пребывания внутри. По возвращении синервента все спровоцированные им изменения в известном смысле аннулируются и диегесис продолжает свое эфермерное и в то же время незыблемое существование нетронутым. Это чем-то близко к умственным конструкциям, согласно которым трансформации каких-либо объектов обретают смысл и могут оцениваться как трансформации только при наличии наблюдателя, эти трансформации фиксирующего. Только в синервенциях наблюдатель и катализатор трансформаций – одно лицо.

– Понятно, – сказал Алан. – Насколько это вообще поддается пониманию.

– Думаю, этого вашего понимания достаточно. Далее. Стоит только синервенту внедриться в фильмический континуум, как он оказывается в гуще движения диегетической материи, в определенной мере становится ее частью, пусть и не органичной. Вот почему ни в коем случае не следует оставаться в том пространстве на момент хронологического окончания повествования. Из диегесиса критически необходимо унести ноги до достижения сюжетом – ну, сюжетом это является снаружи, а внутри фильма это сама жизненная ткань – достижения финальной точки. Каковая де-факто актуализируется заключительным кадром фильма.

Глаза Лестера налились какой-то хмурью, и Алан испуганно спросил:

– Что именно происходит с теми, кто по каким-то причинам задержался и вовремя не вышел? Исчезнет полностью? Или опять появится в начале фильма?

– В начало он точно не вернется со всем перезапущенным континуумом: для диегетической материи синервент является чужеродным элементом, чья полная синхронизация с ритмами фильмического мира, насколько мы знаем, в принципе невозможна. И обратно его, если он застрянет, не выбросит. Данный момент, по большому счету, тоже остается среди белых пятен, у нас недостаточно опытных данных. Все, что мы можем уверенно предполагать, так это то, что хорошего будет мало.

– Но...

– Повторяю, – на лице Бёрнэма забурлило нетерпение, – мы говорим об отдельной проблеме, для которой сейчас не время. Тем более что сама постановка вопроса о том, что происходит, если угодить в «шов Мебиуса», вообще не особенно часто представляет актуальность для синервента. Швом Мёбиуса мы, к слову, именуем таинственный момент стыка конца «гифки» с ее началом, момент своеобразного схлопывания диегетической материи с ее последующим перерождением и возвратом на исходные позиции.

– Почему это не представляет актуальность для синервента?

– Да потому, что темпоральные рамки фильмов порой имеют громадный масштаб. Какие-то сюжеты тянутся годы, какие-то десятилетия, какие-то века и даже еще больше.

– «2001: Космическая одиссея», – сказал Алан.

– Да, отличный пример картины с растянутым на тысячелетия действием. А синервент, как несложно догадаться, не может торчать внутри фильма настолько долго. Да что там тысячелетия, самый возможный максимум – это годы, да и то только в тех случаях, когда временная шкала соответствующим образом спрессована и при необходимом уровне поддержания жизнедеятельности.

– Жизнедеятельности?

– Ну, синервенту нужно чем-то питаться в диегетическом мире. Как и его организму в обреале, если он там в случае какого-нибудь сбоя в синервенции впадет в летаргический сон. В общем, надо еще разбираться, каков эффект чрезмерно долгого присутствия в киномирах. В разных кинолентах, почти по Эйнштейну, время течет по-разному – в зависимости, скорее всего, от общей заданной сюжетными рамками системы темпоральных координат, от его внутреннего календаря, имманентных часов. Опять же, пусть это вас сейчас не волнует. Вашей задачей, повторяю, будет невинная прогулка по Сен-Марк-сюр-Меру и возвращение обратно. Туда до вас, кстати, лишь ненадолго заглядывала пара синервентов, и все. По сути, вы проведете что-то вроде чуть более подробной рекогносцировки местности.

– Сколько нюансов, – выдохнул Алан.

– А вы думали. По сложности то, чем мы занимаемся, едва ли уступает космонавтике. Потому наши синервенционные практики иногда и называют также синенавтикой и синедайвингом. Мы буквально отправляем людей в неизведанные вселенные, каковых в, так сказать, пределах нашей свободной прямой доступности, замечу, неизмеримо больше, чем нынче в космических программах вашего астрофизического универсума.

Лестер дал добро побыть в Сен-Марк-сюр-Мере пару деньков, объяснив, что все это время не превысит продолжительности текущего сна Алана в обреале. Куратор уверил, что это будет удивительный опыт, а единственным досадным моментом станет то, что в памяти синервента он по пробуждении совершенно не сохранится, разве что в форме очень и очень туманных и разрозненных деталей, не подлежащих восстановлению в осознаваемое целое. Собственно, разве не это обычно и остается людям от подавляющего большинства их снов – ускользающие, неуловимые, как дымка, обрывки образов?

Решив, что он готов к внедрению собственно в событийно-коммуникативный круговорот «Каникул господина Юло», Алан подошел к двери отеля и без стука ее отворил. Он оказался в довольно непритязательном, как и изображал фильм, вестибюльчике со стойкой. За ней подремывал управляющий в жилетке и фартуке. Ужин, который накрывался в этом тесноватом помещении на кучно расположенных рядом друг с другом столиках, был часа, наверное, три как закончен, и постояльцы разбрелись по своим номерам. Управляющий вскинул удивленный взгляд на посетителя, потом кивнул ему и осведомился по-французски:

– Бон суар, мсье. Я могу вам чем-либо помочь?

– Хай, – бодрым голосом выкрикнул Алан одновременно английское и японское слово, вложив в него смысл и того, и другого – «привет» и «да».

Он подошел к стойке, водрузил на нее саквояж и приготовился к спотыкающейся о лингвистические барьеры и проваливающейся в вокабулярные лакуны беседе в стиле lost in translation. Однако выяснилось, что управляющий относительно неплох в ломаном английском. Другим приятным сюрпризом стало то, что в отеле имелась свободная комната, тогда как фильм давал полное ощущение, что там яблоку негде упасть. Впрочем, Алан знал, что интерьерные съемки Тати проводил отдельно, в других локациях, так что сейчас он не находился в отеле, копирующем реальный «Отель де ля пляж». Так или иначе, необходимость задействовать план «Б» в виде скитания до утра по ночному пляжу, теоретически небезопасного, сама собой отпала.

– О, Жапон! – приветливо заулыбался француз, разглядывая паспорт Кагаути Томигавы. – Откуда именно? Токио? Осака? Иокогама?

– Нагоя, – соврал синервент, не моргнув глазом.

– Надолго к нам?

– На пару дней, – ответил Алан и достал кошелек. – Командировка заканчивается, можно немного отдохнуть.

– Сочувствую вашей трагедии, мсье, – неожиданно сказал управляющий. – Мы все сочувствуем.

– Трагедии? – переспросил «Томигава-сан».

– Атомная бомбардировка – такой кошмар... Эти американцы, у них всегда было неважно с чувством меры. Ох, простите.

В бэкграунде этого диегесиса, стало быть, наличествует общеизвестная в обреале история, раз обитатель этого мира осведомлен об уничтожении Хиросимы и Нагасаки, отметил Алан.

– Да, ужасно, – он сделал каменное лицо с очень низко опущенными уголками губ, как у актера Такаси Симуры в наиболее драматических ролях. – Но это все в прошлом. Теперь надо смотреть в будущее.

– Вы правы, – охотно согласился управляющий, по-видимому, уловив что-то самурайское в глазах гостя. – Главное, что наконец настал мир и люди из враждовавших стран могут встречаться и налаживать дружеские отношения. Вот у нас тут отдыхают, среди прочего, немецкоговорящий бывший боевой офицер и один рьяный марксист. И ничего, никто не глядит ни на кого волком и никто никому не пытается перегрызть глотку. Кажется.

– Попомните мое слово – Европа станет единой и процветающей, с общими ценностями, открытыми границами и даже единой валютой, – сказал Алан и с удовлетворением отметил умиление, пусть и с долей скепсиса, на лице собеседника.

Он уже начал входить во вкус такого общения и наблюдения за реакциями. Так мог бы вести себя болтливый и безответственный путешественник во времени, оказавшийся в прошлом. Он спохватился, вспомнив наставление минимизировать контакты.

– Было бы чудесно. Дай-то бог, мсье, – сказал управляющий и принял от «японца» чаевые.

Наугад сунув управляющему купюру, Алан тотчас понял, что переборщил с суммой, но понадеялся, что это выглядело естественно для гостя из экзотической страны. Следом он сделал каменное лицо смертельно уставшего путника, сбившего ноги по пыльным проселочным дорогам Японии эпохи Токугава. Служитель отеля легко согласился с намеком, что на сегодня необычная беседа окончена, помог Алану расположиться в его комнате на втором этаже и любезно предложил новому постояльцу ужин в номер. Синервент не отказался и заодно заказал бутылку красного, решив, что ему не повредит малость принять на грудь – в исследовательских, разумеется, целях.

«Проверю, каково это – есть зазеркальную еду и пить зазеркальное вино», – сказал себе Алан и подметил, что разного рода аллюзии вроде резко всплывшей сейчас кэрроловской, приходят в голову примерно так же, как это происходит в обреале. И тут же удивился тому, как быстро успел привыкнуть маркировать кентаврическим лейблом «обреал» все, что было доселе в его бодрственной физической жизни. А не так ли шизофреники и утрачивают связь с действительностью, замещая ее фантомами собственной психики?

Меж тем и пища, и питье для фантомов оказались отменными на вкус. Алан с удовольствием, какого он не испытывал и в лучших ресторанчиках, что ему доводилось когда-либо посещать, отсмаковал жареного цыпленка и порцию устриц, запивая их насыщенно-темным «шиноном» урожая 1949 года. Ему вспомнился Сайфер, негодяй из «Матрицы», который добровольно продался агентам всемогущего искусственного разума, соблазнившим его изощренной гедонистической симуляцией. Мысли погрузили его в мрачные раздумья, как сбитого с толку галлюцинациями героя «Марсианских хроник», но он отмел их и сконцентрировался на чудесах своего положения. «Сейчас я лягу спать, – подумал он, – и это будет сон во сне, вернее, сон где-то там, куда я перешел из своего сна, который тем временем продолжается своим обычным чередом. А завтра я, продолжая спать там, проснусь здесь, и...» Его быстро сморило, и по ощущениям это мало чем отличалось от обычного постепенного плавного соскальзывания из бодрствующего состояния в спящее. И никаких сновидений.

Наутро он поднялся, чувствуя себя превосходно, позавтракал вместе с другими отдыхающими, на сей раз тщательно сохраняя квазияпонскую невозмутимость и неразговорчивость, отчего к нему никто не приставал. Мелькавший среди постояльцев господин Юло тоже не обращался к туристу из Страны Восходящего солнца, хотя тот пару раз ловил его любопытный взгляд. В целом Юло не столько откаблучивал свои неуклюже-галантные гэги, о коих Алану было известно заранее как человеку, неоднократно смотревшему комедию Жака Тати, сколько источал чинную задумчивость, делавшую его похожим скорее на персонажа висконтиевской «Смерти в Венеции».

Алан, в свою очередь, был сосредоточен на изучении окрестностей отеля, заглядывал в лавочки и кафе городка, курсировал по пляжу в одиночку и среди отдыхающих. Здесь он вдоволь поплескался в ласковых в это время года (другого в этой диегетической реальности и не было предусмотрено) волнах, почему-то представляя себе окунавшегося в холодный водопад героя Тосиро Мифунэ в «Красном солнце» Теренса Янга. Впрочем, молодой человек не был особенным фанатом купальных забав – видимо, наложил отпечаток глубоко сухопутный образ жизни, что он долгие годы вел в Казахстане, и сопоставимое по сухопутности канзасское бытие.

В какой-то момент Алан всерьез задумался о том, что их состоявшийся накануне разговор со служащим отеля своей многословностью и продолжительностью заметно диссонирует с общим характером речевой экспрессивности «Каникул господина Юло». Фильм отличают именно что лаконизм и обрывочный характер диалогов, зачастую сводящихся к мультяшно-минималистичным репликам. Почти везде, где приходится задействовать коммуникацию персонажей, авторы прибегают по большей части к нарочито невербальным приемам – языку, более подходящему немому кино с его акцентированными ужимками, жестикуляцией, пантомимой, пластическими трюками. Но, выходило, что все это имеет место главным образом в открытых, доступных для внешнего наблюдателя частях диегесиса «Каникул». Внутри же себя данный мир, по-видимому, таил феномены и проявления, расходящиеся с сутью заданной Жаком Тати поэтики. Догадку, исходя из установки на предельную внимательность к особенностям рассматриваемого континуума, следовало по возможности подвергнуть тщательной проверке.

Дальше оказалось, что речевой лаконизм обитателей диегесиса встречается также и за пределами показанного в фильме, но на всеобщую норму он точно не тянул. В общении далеко не каждый местный стремился отмалчиваться и ограничиваться невнятным бормотанием, скупыми фразами и выверенными клоунскими этюдами. Болтливых обывателей в заэкранном Сен-Марк-сюр-Мере, как, наверняка, и в подлинном, хватало. Уху «японца» довелось не раз и не два уловить длинные беседы, в том числе и из уст неразговорчивых героев фильма – в рамках сцен, коих у Тати не было. Синервент, как ему было рекомендовано, воздерживался от вовлечения в большие вербальные обмены; благо, предполагаемому гостю из Нагои с расспросами и байками по-прежнему никто особенно и не досаждал.

В основном же, прикидываясь кем-то средним между туристом и шпионом, Алан ощущал себя в равной мере и тем, и другим. Его обуял незнакомый ему прежде конспирологический азарт, к которому добавлялось будоражившее осознание невозможного, казалось бы, пребывания внутри классической кинокартины, каковое пребывание, к тому же, умещено в рамки всего нескольких часов сна в обреале. Так вот что привлекает людей добровольно участвовать в программе Синематеки! Движимый этим причудливым азартом, синервент неоднократно тихонько подбирался к компаниям диегетиков, не ведавших, что все они – персонажи вымышленной истории и в то же самое время фантомные клоны людей, живших (и в случаях с самыми молодыми из них все еще живущих) в обреале по-настоящему. Алан стремился, среди прочего, поближе рассмотреть некоторые знакомые ему уморительные и забавные эпизоды, парочку непосредственно у моря, еще одну на кладбище. За их перипетиями было очень странно наблюдать с иных, нежели можно было увидеть на экране, ракурсов.

Так минули два запланированных дня в Сен-Марк-сюр-Мере, которыми Алану и следовало ограничиться. Все это время молодой человек примерно так же, как он держал в сновидческом поле зрения граундхаус, не упускал из вида колышущееся трансферное окно напротив здания «Отель де ля пляж» и каждый раз удовлетворенно убеждался, что оно никуда не делось и по-прежнему скрыто от героев мира Жака Тати. Более того, выяснилось, что для диегетиков портал-прямоугольник нематериален полностью. Они не могли его нащупать, наткнуться на него, а просто проходили сквозь, словно призраки. Или, скорее, словно окно состояло из некоей призрачной материи.

А незадолго до отбытия неожиданно случился диалог с главным героем фильма. Алан-Томигава уже заканчивал свой последний обед в отеле, когда сам Юло, извинившись, попросил разрешения присесть рядом. Растерявшийся синервент лишь кивнул ему. Француз проворно придвинул к столу стул и опустился на него, оказавшись прямо напротив. Алан не смог сдержать возгласа изумления, когда перед ним возникло знакомое по сотням и сотням кинокадров широкое лицо с глазами добродушно-рассеянного жантильома.

– Я слышал, вы из Японии...

Мсье Юло глядел с дружелюбной стеснительной улыбкой. Он обращался к иностранному гостю на английском. Алан наконец смекнул, что разговор с главным героем фильма может быть большой удачей, поскольку дает шанс выведать дополнительную информацию о диегесисе.

– Да, все верно, – ответил «японец» по-английски.

– Значит, издалека приехали...

– Не прямиком из Японии, – снова солгал Алан и кратко озвучил легенду про свою работу в Америке, откуда он прибыл во Францию по деловым вопросам.

– Ах, вот откуда у вас такой уверенный английский.

У самого Юло он тоже был неожиданно приличный. Машинально подметив это, Алан сказал:

– Ну, постоянная практика, опыт... Однако же... Чем могу быть полезен?

Юло смущенно округлил глаза, замахал руками:

– Простите, ради бога, мое любопытство. Просто не каждый день встретишь человека такой особенной культуры, как японская. Было бы весьма интересно немного потолковать с таким гостем. Затронуть некоторые вопросы.

– Ничего, извиняться не стоит. Культурный обмен необходим. Особенно в связи с тем, что наши народы нуждаются в сближении и исправлении ошибок прошлого. Так что очень хорошо, что мы разговариваем. Это дает надежду на взаимопонимание и, значит, на прочный мир и сотрудничество в будущем.

– Да-да, именно. Замечательно вот так запросто в таком месте встретиться лицом к лицу с представителем иного континента, иной цивилизации, и пообщаться. Здесь, наряду с французами, собрались люди из разных стран, в том числе и из еще совсем недавно враждовавших. И никаких, знаете, проблем, – Юло доверительно наклонился к собеседнику: – Вот что я вам скажу – люди очень даже способны найти общий язык, это политики их ссорят. Впрочем, это ведь давно не секрет, а я, по правде, хотел поговорить не об этом, а о вашем отношении к смене эпох, к прошлому.

– Что ж, прекрасная и интересная тема, – согласился синервент.

Появлялась великолепная возможность, что называется, из первых уст послушать соображения насчет онтологических устоев внутрикиношного универсума. И возможность не была упущена. В частности, Алану удалось выяснить следующее. Подразумевавшийся временем создания «Каникул господина Юло» свод представлений о мире и его устройстве имел, насколько можно было судить, тот же вид и в диегесисе фильма. Известные диегетикам исторические события совпадали с обреальными; наука, политика, экономика и география данного мира соответствовали тому, что имело место в «подлинных» пятидесятых годах.

Никаких, казалось бы, отличий этой реальности от той, в которой Алан параллельно происходящему сию минуту пребывал во сне, и все-таки... Все-таки было очевидно, что это не тот же самый мир, а максимум его копия, очень и очень детальная и правдоподобная, но вовсе не стопроцентная и живущая по иным правилам. Взять тот же слэпстик, более всего в фильме наблюдавшийся в сопровождавших самого Юло обстоятельствах и ситуациях, включая его собственные ужимки и телодвижения. Гэги, которые возникали в ленте Тати каждые пять минут, в этом диегесисе не были жизненным лейтмотивом и ключевым атрибутом окружающей повседневности. Подтверждением чему как раз и служила беседа, далекая от стиля Эллочки Людоедки.

Между тем, синервент удовлетворил любопытство мсье Юло, удивлявшегося тому, как в японцах страсть к многовековым традициям мирно уживается с образцовой модернизацией.

– Течение времени неостановимо, – говорил Юло, – и можно впасть в депрессию от того, что некоторые милые вашему сердцу порядки и явления отбрасываются или навсегда вытесняются своими усложненными, усовершенствованными версиями либо вообще чем-то принципиально другим. Успешнее всего, как мне кажется, сглаживать эту проблему умеют у вас, в Японии, где, как я читал, не спешат отказываться от тех или иных аспектов и установок старины и вместе с тем не препятствуют приходу нового. Я понимаю это как нечто, далекое от ретроградства, как восхитительную привычку гармонизировать разные начала, вплоть до противоположных и взаимоисключающих, в том числе таких, как прошлое и будущее.

Фальшивый Томигава-сан, входя в раж самозванства, как обнаглевший управдом из гайдаевского «Ивана Васиьевича», на это ответил в том духе, что его страну не стоит излишне идеализировать. Ведь почти вся первая половина столетия была потрачена нацией на выработку и применение агрессивной социополитической модели, в значительной мере вдохновлявшейся историей и традициями. В итоге эта модель принесла неисчислимые беды и страдания как самой Японии, так и другим народам.

– В целом же вы правы, мсье, мы постоянно находимся в поиске формулы гармонии.

Юло в свою очередь признался, что для него необходимость совладать с приходом нового начинает представлять трудность.

– Потому-то я и взираю с любопытством и даже надеждой, глядя на ваш опыт приспособления к течению времени без отчаяния и утраты осмысленности.

Диегетик на несколько мгновений замолк, а потом вдруг попросил:

– Не могли бы вы что-нибудь сказать по-японски?

У Алана перехватило в животе от неожиданности и прилива страха. Он почувствовал себя студентом, доставшим на экзамене билет с вопросами, которых он больше всего надеялся избежать. Однако же ему удалось быстро взять себя в руки.

– Вы хотите услышать от меня что-нибудь на японском языке? – переспросил «турист из Нагои».

– Да, пожалуйста. Если можно. Хотя бы несколько слов.

– Хм, извольте, – пробормотал псевдояпонец и достал из памяти едва ли не единственное знакомое ему выражение на языке Басё и Акутагавы: – Амэ футтэ дзи катамару. Ити-го ити-э. Что означает: «Дождь пройдет – земля затвердеет».

– Замечательно, спасибо, – заулыбался Юло и привстал со стула. – Разрешите пожать вашу руку.

Алан с волнением потряс предложенную ему ладонь, снова удивившись про себя абсолютной телесной достоверности рукопожатия с персонажем, физически не существующим в той действительности, в которой он, Алан, ныне живет.

– Ну, что ж, не буду больше мешать, – проговорил Юло и сунул в зубы свою фирменную трубку, извлеченную из внутреннего кармана. – Извините за беспокойство и еще раз спасибо за разговор.

– Постойте, – сказал «Томигава-сан». – А можно один вопрос человеку, интересующемуся японской культурой?

– Да, конечно, – учтиво склонился мсье Юло.

– Скажите, знакомо ли вам имя Акиры Куросавы?

– М-м-м... Дайте-ка подумать... Куросава, вы сказали?

– Да, Акира Куросава. Режиссер известных картин «Гений дзюдо» и «Бродячие псы». Его «Расёмон» вообще прогремел на всю Европу и Америку. А недавно еще вышел его фильм «Жить».

– Нет, простите. Как-то не доводилось слышать.

Несколько часов спустя, уже в вечерних сумерках, не заботясь о том, чтобы выписаться из отеля или что-то кому-то объяснять, но напоследок подкинув управляющему еще одну щедрую порцию чаевых, синервент ухватил саквояж, покинул прибрежное здание и направился к трансферному окну. Он не сразу заметил, что наперерез ему быстро двинулись два невесть откуда взявшихся парня, по виду местные жители. Алан не опознал, были ли это те распираемые гормонами гарсоны, которые в начале фильма неуклюже подруливали к молодой очаровательной туристке, хвастая наличием у них пластинок с песнями Билли Холлидей, или какие-то другие ребята. Одно было несомненно – их намерения были далеки от дружелюбных.

Алан еще в своей доэмигрантской жизни научился безошибочно улавливать неслышную, но отчетливо звеневшую в воздухе угрозу при встрече с разного рода шпаной в благоприятствующих ей обстоятельствах места и времени. Здесь повисло похожее набухавшее дождевой тучей напряжение, и Алан понял, что молодцы, с которыми ему будет сложно совладать в одиночку, преграждают ему путь к трансферному окну.

Один из парней, сутулый и приземистый, поглядывал исподлобья, пряча глаза и озираясь. Другой, высокий и угловатый, напротив, нахально уставился на липового японца. Переведя взгляд с лица угловатого ниже на его руки, Алан заметил небольшой плоский предмет, из которого осиным жалом выскочило тонкое лезвие. Поигрывая ножичком, угловатый ухмыльнулся, и посланец Синематеки ощутил мерзкий холодок, живо напомнивший ему о пренеприятной уличной передряге, в которую он угодил года за три до отъезда из Казахстана.

– Чем могу вам помочь, молодые люди? – спросил Алан по-английски.

Молодые люди переглянулись и молча указали на саквояж и карманы «Томигавы-сана».

– Хотите мои вещи, бумажник? Без проблем, я только достану документы, остальное ваше, – сказал Алан, раскрывая сумку.

Не обращая внимания на то, как злоумышленники напряглись, он начал двигаться боком, так, чтобы те в порядке реакции на его перемещения освободили дорогу к незримому для них порталу. Затем швырнул в их сторону саквояж, но не прямо к ногам, а метра на полтора в сторону. Приземистый парень ступил к сумке и склонился над ее разверстым зевом с показавшейся оттуда штаниной сменных брюк. Высокий же, намереваясь сделать шаг в направлении избранной жертвы, застыл на месте и непроизвольно разинул рот. Прямо в живот ему было нацелено дуло «энфилда номер два».

– В сторону, ублюдки, – негромко произнес Алан и движением ствола обозначил, куда ублюдкам следует убраться.

Злоумышленникиначали медленно пятиться, потом припустили бегом и скрылись в сумерках. Аланподобрал саквояж, захлопнул его, а револьвер решил сунуть в карман брюк. Онбросил последний взгляд на чудесный, если не считать только что состоявшейсяопасной встречи, мир курортного городка на западном побережье послевоеннойФранции, пронизанный запахами моря, летних трав, вина и замечательной кухнидепартамента Атлантическая Луара. После чего приподнял ногу и погрузил ее вколышущееся окно, пытаясь нащупать опору. Вместо опоры он почувствовал, как егозасасывает, словно в трясину, и энергично подался вперед всем корпусом, чтобыбыть унесенным в загадочном, краткосрочно измененном атомарном состоянии через так называемую приэкранную зону. Спустя, по егоподсчетам, секунду-другую он вывалился на ту же площадку, с которой начиналсвою дебютную синервенцию.