Глава VII

Время в Синематеке и в фильмических мирах, пояснил Перрен, течет таким образом, что его, этого времени, до пробуждения Алана в обреале будет предостаточно для осуществления пробной вылазки. А чтобы определиться с максимально надежным в плане безопасности фильмом, следовало идти методом исключения. Сразу же были отброшены остросюжетные, военные, приключенческие картины, включая вестерны и прочие исторические постановки, а также фильмы-катастрофы, то есть всё, содержащее «высокий потенциал насилия» и «несущие опасность возникновения обстоятельств непреодолимой силы». Сюда же были отнесены научная фантастика, фэнтези и хоррор – все это вообще особая категория. По словам Франсуа, такое кино, в значительной степени построенное на ирреалистических (опять же, с точки зрения обреала) элементах и насыщенное ими, требует специальной подготовленности. Притом нечто вроде спилберговского «Инопланетянина» или карпентеровского «Человека со звезды», то бишь «добрая фантастика», сгодится как сравнительно безопасный вариант, но и в такие миры новичку все-таки лезть нежелательно.

В целом же фантастическое кино остается малоисследованной областью, потому что пребывать и ориентироваться в нем гораздо труднее ввиду того, что подобного сорта «гифки» зачастую подчиняются иным, нежели так называемые реалистические фильмы, логике и закономерностям. Не меньшую, если не большую, осторожность следует соблюдать с авангардными, сюрреалистическими, абсурдистскими лентами в духе Майи Дерен, Бунюэля, Ходоровски и Линча. Находиться там – все равно что побывать в непредсказуемой аномальной зоне, которая запросто может и сожрать незваного гостя, а синервент всегда никто иной как незваный гость.

В детективы, триллеры и черные комедии с часто сопутствующим им местечковым, бытовым – а то и покрупнее – криминалом тоже соваться себе дороже, равно как и в масштабное социально-политическое кино на современную тематику. Остаются, таким образом, мирные и беззлобные, «оторванные от реальности» и проникнутые так называемым «взглядом Поллианны», со сказочным привкусом картины. Лирические, комические, сентиментальные, детские истории, где повседневность далека от угрожающих жизни и здоровью эксцессов и лишь встряхивается сугубо личным драматизмом и смачивается «невидимыми миру слезами» (которые, на самом деле, очень даже видимы киноаудитории по ту сторону экрана).

– В общем, идеальнее всего для начала подойдет спокойное безмятежное кино без слишком бурных конфликтов. А лучше и вовсе без них, – подытожил Перрен.

– А кто вообще будет выбирать фильм?

– Вы и будете.

На лице Алана одновременно сошлись удивление и удовлетворение.

– Ну же, – подбодрил Франсуа, не дождавшись сиюминутного варианта.

– Дайте-ка подумать.

– Конечно, не спешите. И желательно, чтобы это была хорошо знакомая вам картина.

Алан принялся перебирать в голове самые милые, мирные, причесанные, чуждые насилию вплоть до приторности и скатывания в пошлую идиллию образчики кино из необъятного списка своих предпочтений: «Сделка» Шарлотты Брандстрём, «Еще один год» Майка Ли, «Один и один» Эдварда Янга, «Любовь и другие катастрофы» Алека Кешишяна, «Бездельник» и еще ряд картин Ричарда Линклейтера, «Паттерсон» и еще охапка работ Джима Джармуша, «Токийская история» в ряду многочисленных шедевров Ясудзиро Одзу... И еще множество легковесных мюзиклов, мелодрам и комедий – такие снимались во все эпохи и во всех странах...

– Вы наверняка сейчас подумали о языковой составляющей, – сказал француз.

– Действительно, – согласился Алан. – Я не знаю японского, и, следовательно, буду как совершенно инородное тело в фильмах, например, Микио Нарусэ.

– Синервент в любом случае является инородным телом в фильмическом мире, который он посещает. Вопрос лишь в том, насколько его инородность становится несовместимой с пребыванием в диегесисе. Позвольте мне ввести такой термин – диегесис. Им мы маркируем киномиры и все сущее в них.

– Мне знаком термин, – сказал Алан, – я немного читал теоретиков кинематографа.

– Тем лучше, – обрадовался Перрен. – Так вот, языковая проблема тут не столь фатальна и непреодолима, как может показаться. А знаете почему?

– Теряюсь в догадках.

– У нас имеется возможность отправлять синервента в определенную языковую версию фильма. Не владеете шведским, а хотите посидеть с Биби Андерссон на «Земляничной поляне»? Не беда: просто синервируйтесь прямиком в переведенный вариант фильма. Обязательное условие – он должен быть полностью дублированным. Не субтитры, не закадровый перевод, только дубляж. Ибо дубляж, в отличие от звуковой дорожки, наложенной поверх слышимой речи, хоть и искусственно, с натяжкой, оговорками и неудобствами, но становится частью диегесиса.

– Что же получается, сколько дубляжных версий имеется, скажем, у «Дикой банды» Сэма Пекинпа, столько у нее и соответствующих, отличающихся лишь языком, на котором говорят герои, фильмических реальностей?

– Диегесис оригинального варианта фильма, а в случае с «Дикой бандой» он англоязычный с небольшой долей испанской речи и совсем крохотной немецкой, мы признаем за основной. Остальные, порожденные дубляжом на другой язык, – что-то вроде его сателлитов-клонов. Однако все здорово усложняется вследствие существования альтернативных версий фильма.

– То есть?

– Любой существующий вариант кинокартины, те же пресловутые «режиссерские версии», обусловливает появление подварианта, модификации соответствующего фильмического мира, не тождественного оригинальному. Та же «Дикая банда» имеет целую кучу версий, затрудняющую понимание, какую из них следует считать основной, а какую отнести к сопутствующим клонам. Но это наши затруднения, сами же диегесисы бытуют вне зависимости от них. Возвращаясь к языковому аспекту, надо отметить, что вся эта мультилингвистика нередко приводит к чрезвычайно курьезным вещам.

– Каким именно?

– А таким. Например, герои какой-нибудь советской экранизации британского или американского романа могут разгуливать среди вывесок на английском и листать англоязычные газеты, но говорить между собой будут на чистом русском языке. Курьез? О, да! Несуразность внутренних правил игры? Еще какая! Или наоборот: персонажи голливудской военной драмы «К-19» поголовно советские военные, но по факту в своем оригинальном диегесисе ни слова не говорят по-русски, только по-английски. Это и есть одна из тех естественных аномалий, что я упоминал ранее.

– Действительно, – сказал Алан, вспомнив разом «Доктора Живаго» Дэвида Лина и «Десять негритят» Станислава Говорухина. – Когда смотришь кино, не задумываешься о таких вещах. И впрямь курьез.

– Курьез, но не помеха. Мы ведь с вами тоже говорим сейчас по-английски, а между тем Франсуа Перрен едва ли был в нем силен, – подмигнул кудрявый галл.

Алан вздрогнул от вновь кольнувшей его мысли, что перед ним не Деваэр, который ушел из жизни еще в тридцать пять, а некое его отражение, проекция, к каковой актер имеет, по-видимому, такое же отношение, как оцифрованная голова Лоуренса Оливье из «Небесного капитана и мира будущего» к личности самого великого британского актера, на момент выхода черно-белой дизельпанковской фантазии Керри Конрана полтора десятилетия как усопшего.

– Значит, нет одного «Бегущего по лезвию бритвы», а есть густой пучок похожих, трудноотличимых, но не идентичных «Бегущих» – с десяток монтажных вариантов, и у каждого масса переводов чуть ли не на все языки мира?

– Верный ход мыслей, абсолютно, – сказал Перрен. – Конкретно у «Бегущего» и правда пучок так пучок.

– Даже целый пук... – почесал затылок Алан. – Но и без пука точно так же где-то находится множество закольцованных в своем временнóм существовании миров... Кстати, где конкретно находятся диегесисы?

Франсуа вздохнул:

– Я же говорю, доподлинно неизвестно. Мы можем судить об этом примерно так же, как античные астрономы оценивали устройство Солнечной системы – оперируя мифопоэтическими догадками на основе ограниченных наблюдений. Перед нами еще непаханное поле.

– При этом античные астрономы не отправляли в полеты космонавтов, – заметил Алан, – а у Синематеки есть возможность исследовать фильмические континуумы и делать выводы.

– Ну, стало быть, нам больше повезло с инструментарием, – улыбнулся Перрен. – Если продолжить ваше сравнение, то тут получается как бы противоположность. Древние звездочеты изучали небо и составили какое-никакое представление о месте Земли во Вселенной, и в то же время не знали, что происходит на соседнем полушарии собственной планеты. У нас наоборот: мы организовываем вылазки прямиком в диегесисы, на которые у нас есть выход, но как они соотносятся между собой и как бытуют относительно Синематеки, как в целом устроена система киномиров, все еще не имеем понятия. Движение вглубь есть, вширь – нет. Общая картина этих явлений нам неведома. Пока, во всяком случае.

– Да, ведь мы говорим о разных вещах – нашей физической реальности и... этой вашей синематечной...

– Которую мы и сами еще не в состоянии четко определить. Мы пытаемся познать и осознать самое себя. Может быть, обреал и Синематека соотносятся так же, как материальный и загробный миры.

Перрен пожал плечами. Алан задумался. В это время в лектории появился Лестер-Спейси. Теперь он был в спортивном костюме и с мокрым полотенцем на шее, словно только что вернулся из спортзала.

– Итак, господа... – произнес Бёрнэм с вопросительным взглядом.

– Все превосходно, – отозвался Перрен. – Мы сейчас как раз дошли до выбора пилотного варианта.

– Отлично. Как, Алан, ваш ментальный аппарат справляется с вываленным на него материалом?

– С трудом, – покачал головой казахстанский вернонец.

– Ничего, ничего. Это всегда так и бывает, – сказал Лестер.

– Наш друг впитывает и адаптирует информацию быстрее и эффективнее многих его предшественников, – похвалил слушателя Франсуа.

Алан оторвал взгляд от стены, которую гипнотизировал несколько минут.

– Я, кажется, определился с картиной, – объявил он. – «Каникулы господина Юло». Мой любимый Жак Тати.

– Замечательно, замечательно, о-ля-ля! – воскликнул Перрен.

– Ага, эти ваши французские штучки, – с деланым недовольством пробубнил Лестер.

– Сен-Марк-сюр-Мер, что в департаменте Атлантическая Луара. Тихий, сонный, местами пустынный курортный городок на северо-западном побережье Франции начала 1950-х на пике бархатного сезона. Просто и со вкусом. Браво! – Франсуа поклонился и сделал жест, которым, должно быть, галантно щеголяли на балах придворные короля Людовика XIV.

– Что ж, раз выбор сделан... – Лестер приподнял руки, не то как сдающийся в плен солдат, не то как умывающий их прокуратор Иудеи. – Тогда не будем терять времени, Алан. Идемте со мной.

«Как же все быстро», – невольно изумился про себя Алан, вспомнив вековечные традиции казахстанской бюрократии. Он поднялся и пожал протянутую руку Франсуа.

– Было чрезвычайно приятно, Алан.

– И мне, мсье.

– Удачи в вашей первой синервенции!

– Спасибо, мсье! Мы еще встретимся?

– Не исключено. Например, если надумаете посетить «Удар головой» и пообщаться с футболистом, авантюристом и ловеласом.

– Но там ведь будете не совсем вы...

– Это буду другой, но все-таки я.

Когда Лестер выводил Алана из лектория, двойник Патрика Деваэра сидел, свесив ноги, на столе и помахивал визитеру с грустным видом.

– Так получается, – сказал Алан, – что Синематека – это нечто вроде узлового портала, открывающего двери в гигантское число диегесисов, которые были вымышлены в... как вы это называете?.. В обреале? Вымышленных в обреале существующих в каких-то иных пространствах миров?

– Примерно так. По своим, порой заметно отличающимся друг от друга, правилам и непонятно где именно, но существующих, – подтвердил Лестер и обвел широким жестом коридор Синематеки: – А вот это место можно считать и порталом, и чем-то вроде центра управления полетами.

– У вас есть связь с синервентами во время их полетов то ли во сне, то ли наяву?

Бёрнэм сделал кисло-озабоченное лицо.

– Связь как таковая отсутствует. Но перед отправкой мы снабжаем синервентов всем необходимым от разъяснений и напутствий до экипировки и вооружения.

– А сновидящий видит свои синервенции, пока спит?

– Нет, – сказал Лестер. – Во сне он их не видит. И не помнит по пробуждении.

Пройдя несколько десятков шагов вдоль плавно загибающейся вбок пустой анфилады, они остановились у широкой двери. Лестер воспользовался тем же пультом, с помощью которого он управлял подъемником, и дверь с приглашающим щелчком отворилась. На входе они сразу увидели обворожительную женщину, чьи черты не оставляли сомнений в том, кто перед ними. Молодая Джейн Фонда в образе Барбареллы из одноименного фантастического кино Роже Вадима.

– Привет, Барби, – небрежно бросил Лестер и обернулся к Алану. – Эта прекрасная дама, с которой вы наверняка заочно знакомы, поможет нам с копией фильма.

Алан уставился на Барбареллу и смог лишь пробормотать:

– Мэм, польщен...

– О, не смущайтесь, молодой человек, – произнесла томным голосом Барбарелла. – Проходите. Что ищем?

Алан покосился на Бёрнэма и поймал его ободряющий жест.

– «Каникулы господина Юло», – ответил Алан.

Помещение, которым заведовала Фонда-Барбарелла, представляло собой лабиринт из стеллажей, доверху заполненных круглыми коробками, похожими на киноархивные бобины. При этом ряды полок сами собой безостановочно перемещались, точно заводской конвейер, только без типичного технологического шума, разворачивались и тонко маневрировали без единого столкновения друг с другом. Копия музы Роже Вадима несколько мгновений соображала, потом махнула изящной кистью куда-то в вглубь хранилища:

– Так. Понятно. Нам туда.

Они зашагали сквозь гущу движущихся рядов с бобинами, которые расступались перед ними и ловко огибали их – впереди Барбарелла, сзади посетители, глазевшие на ее спортивный круп. Алан любовался фигурой женщины, что помогало от головокружения, которое был способен вызвать организованный хаос стеллажей-конвейеров, а Лестер ухмылялся, но, как показалось гостю из Вернона, как-то фальшиво. У будущего синервента все же начала покруживаться голова, когда Барбарелла остановилась, и они оказались перед крупной надписью «1953» на тонкой, будто бы жестяной табличке, приделанной к торцу одного из стеллажей. В этот миг все полки замерли, как на стоп-кадре, а Барбарелла вдруг оторвалась от пола и легко взмыла в воздух, словно в невесомости. Проплыв снизу вверх вдоль стеллажного содержимого, она взяла чуть в сторону. Затем быстро нашла и сняла с полки нужную бобину и плавно спустилась к посетителям.

– Вот, – она протянула коробку. – «Каникулы господина Юло».

Алан взял прохладный жестяной блин в руки и осведомился:

– А что за версия внутри?

– Все, какие есть, – с улыбкой сказала Барбарелла и бросила быстрый взгляд на Лестера.

– До этого мы сейчас дойдем, но в другом месте, – вмешался Бёрнэм. – Теперь нам надо в проекционную кабину, а затем в трамплинный зал.

– Какой-какой зал?

– Трамплинный. Скоро увидите. А сейчас попрощаемся-ка с Барбареллой. Чао, дорогая!

Выведенные из вновь тронувшегося с места стеллажно-бобинного комбината, Алан с Лестером раскланялись с его заведующей. Дальше они поднялись на том же знакомом лифте на уровень выше и сразу вышли к двери посреди небольшого холла. Они пробрались внутрь темной комнаты, щелкнул выключатель, и глазам вошедших предстала парочка худых типов, одетых в костюмы и шляпы по моде сороковых годов. Они были один в один похожи на дуэт мелких гангстеров Ли Ван Клифф – Эрл Холлимен из нуара «Большая комбинация», где названные актеры сыграли помощников мафиозного босса в исполнении Ричарда Конте. Оба киномеханика располагались боком к двери и что-то ковыряли в механизме, мало напоминавшем проекционную аппаратуру, какой ее знал и представлял себе Алан. Это был не стандартный громоздкий агрегат с катушками, линзами и проводами, а нечто среднее между этажеркой футуристического дизайна и биогаджетом в духе Кроненберга.

– Минго, Фанте, салют, – сказал Лестер.

Два лица – одно простецкое и с мальчишечьими глазами, другое с острыми индейскими чертами и клювообразным носом – синхронно повернулись к вошедшим. В ответ на приветствие они слегка поклонились и приподняли шляпы, а Бёрнэм представил гостя:

– Встречайте Алана, нашего нового синервента.

– Мне больше нравится термин «синенавт», – подмигнул Эрл-Минго, пока Алан обменивался с киномеханиками рукопожатиями.

– Да ради бога, Минго, – Лестер взял у Алана круглую коробку и сунул ее Ли-Фанте.

Переданный Барбареллой предмет сразу был вскрыт. Свернутой пленки, которую ожидал увидеть Алан, внутри не оказалось. Из коробки брызнул, рассыпав нежные отблески на лицах присутствующих, голубоватый свет, исходивший от множества одинаковой формы, но разных размеров темно-синих кристаллов продолговатой формы. Кристаллы были вертикально вставлены в какую-то мягкую пластилинообразную массу сероватого цвета, заполнявшую основание коробки. Скопление кристаллов напоминало спину диковинной хрустальной помеси ежа и динозавра.

– Основную опцию, – сказал Лестер.

Длинные пальцы Фанте потянулись к середине ежа и ловко выхватили оттуда самый крупный, размером с гильзу пулеметного патрона, кристалл, отличавшийся от других оттенком. Паза в том месте, где находился кристалл, не оказалось, поверхность просто затянулась, словно тесто, после того, как из него вынули столовый прибор или кулинарный инструмент.

– Ну, вы, думаю, поняли. Отсюда запускаются проекции фильмов, а нам с вами сейчас надо к экрану, собственно в трамплинный зал, это рядом, – обратился Лестер к Алану и тут же скомандовал Фанте: – Можешь потихоньку запускать, инструктаж я проведу сам.

Фанте с готовностью кивнул.

– Приятного погружения, сэр! – помахал Эрл. – И благополучного возвращения!

– Спасибо, – ответил Алан и заметил, как Фанте приподнял шляпу и адресовал ему легкий поклон.

Посетители покинули проекционную кабину. Лестер провел Алана чуть дальше по холлу, после чего они вошли в вытянутое прямоугольное помещение наподобие компактного кинозала в мультиплексе. Всю дальнюю стену зала занимал экран. Напротив располагалось окошко, по-видимому, проекционной кабины под управлением двойников нуарных гангстеров. Обычные для демонстрационных залов ряды зрительских кресел здесь отсутствовали. Вместо них была устроена площадка, напоминавшая длинный танцпол.

Алан заволновался.

– Это, видимо, и есть трамплин? – спросил он, указав на открытое пространство перед экраном.

– Он самый, – подтвердил Лестер. – Впрочем, трамплином эта площадка именуется чисто условно, как место, с которого синервенты стартуют, отправляясь в синервенции. Как бы прыгая в них. А я в данном мероприятии без всяких условностей буду считаться вашим куратором.

– То есть вы своего рода ответственный за синервенцию? – уточнил Алан.

– Совершенно верно, – ответил Бёрнэм. – Но исполнитель – вы. И меня там рядом с вами не будет. Поэтому пообщаться в следующий раз мы сможем только после вашего возвращения.

Свет погас, по экрану замелькали первые кадры «Каникул господина Юло». Лестер попросил без пяти минут синервента подождать и, выйдя на минутку через маленькую боковую дверь, вернулся с увесистым саквояжем и светлым костюмом-тройкой, свисавшей с тонкой треугольной вешалки.

– А что, – кивнул Алан в сторону экрана, – я окажусь в черно-белом мире?

– Нет, что вы, Люмьеры с вами, – махнул рукой Лестер. – То, что мы видим на прямоугольном полотне, есть лишь отобранный режиссером и монтажером набор репрезентаций заключенного в фильме мира, а не сам этот мир. Когда вы попадете внутрь, вы увидите примерно такую же протяженную в пространстве и времени действительность, как и в вашей обычной жизни, с ее естественными цветами. И исключительно диегетическими звуками.

– Диегетическими?

– Ну, теми, что являются частью диегесиса, то есть собственно пространства фильма, включены в него внутри, а не комментируют его снаружи. Например, вот эта фоновая мелодия, ее автор к слову, Ален Роман, милый мотивчик, к концу похождений мсье Юло набивающий некоторую оскомину, там слышен не будет.

– И то же касается изобразительных элементов.

– Верно. Зритель по эту сторону экрана видит только предложенные ему, аккуратно отобранные для него планы и ракурсы, тогда как находящийся по ту сторону будет переживать происходящее без всяких монтажных перескоков, в нормальном, цельном, неотредактированном, как бы естественном временном потоке.

– Хичкок говорил, что кино – это жизнь, из которой удалено все скучное, – вспомнил Алан. – Но тогда выходит, что непосредственно внутри себя диегесис работает по другим правилам. Ведь там все «лишние» и «неинтересные» места остаются.

– Внутри кино, внутри каждого фильма – свой диегетический мир, каким его вообразили и смикшировали из заснятых фрагментов обреала создатели, но живущий не совсем так, как они предполагают и воспринимают. Ведь они, будь хоть трижды авторы, всегда снаружи, и над диегетической реальностью у них с определенного момента, а именно – по завершении монтажа и после сдачи картины – уже нет никакого контроля. Она в известном смысле самодостаточна.

Алан поглядел на черно-белую картинку. На смешно тарахтящем автомобильчике с торчащей из него, как антенна, удочкой, герой Жака Тати пронесся вдоль буколических видов Луары и подкатил к месту отдыха – очаровательному прибрежному городку.

– Сейчас важно, чтобы вы, Алан, побыстрее усвоили техническую сторону входа и выхода в фильмическое пространство, – сказал Лестер. – Ничего сложного тут нет, кроме того, что исходить придется из того монтажно-ракурсного набора, который предлагается фильмом. Специальной подготовки не потребуется. Главное – подобрать для входа какой-нибудь из удобных эпизодов. Обычно мы останавливаемся на тихом и безлюдном кадре, если такой можно найти. В этот кадр и надо будет броситься.

– Как броситься? – удивился Алан.

– Так вот и броситься. Это же трамплинный зал, не забыли? Вы стоите прямо у экрана и в нужный момент заступаете в него. Можно прыгнуть, как легкоатлет, хотите – с разбега. Вы сразу перенесетесь. Синервируетесь. Экран в данном случае – дверь, люк, окно. Только соблюдайте меры предосторожности, чтобы приземлиться в диегесисе поаккуратнее, не повредившись.

– А как обратно?

– Тем же способом. Окно перехода, или трансферное окно, оно же де-факто изнанка экрана, будет хорошо видно. И будет оставаться на том же месте, в той же топографической точке, через которую вы вошли.

Неравнодушного к футболу Алана позабавило то, какой трансцендентный смысл может приобретать понятие «трансферное окно». Но, сразу осознав неуместность заострения внимания на причудливой аналогии, лишь спросил:

– Персонажи фильмов будут его видеть?

– Нет, но вас – будут. Вот почему лучше всего синервироваться, когда никто не наблюдает процесса перехода. Желательнее всего входить в пустое безлюдное помещение. Когда нет свидетелей вашего появления, никто из диегетиков, как мы именуем жителей диегесиса, особенно не заподозрит, что вы не часть их мира. Лично вас в «Каникулах господина Юло», скорее всего, примут за азиатского туриста. Это, к слову, и будет ваша легенда. Вот вам ваш джентльменский набор. Тут документы, деньги, сменная одежда и прочие вещи.

Лестер вручил Алану саквояж. Он был набит самым банальным дорожным содержимым, за исключением липового паспорта на имя Кагаути Томигавы. Никого подобного изображать мне никогда не доводилось, подумал Алан, облачаясь в предложенный ему светлый костюм, но ведь играли же казахские актеры японцев еще во времена советского кино и вроде бы смотрелись органично. Помимо костюма пришлось натянуть перчатки и наколенники – на случай, как объяснил куратор, жесткой высадки через трансферное окно.

– По деньгам. Вы берете с собой некоторый запас франков образца сороковых-пятидесятых годов, этого должно с лихвой хватить. И еще вот это, – Лестер показал револьвер с компактным барабаном.

– Оружие?

– Всегда выдается на всякий пожарный. «Энфилд» номер два. Сейчас уже антиквариат, но в середине прошлого века еще вполне ходовая пушка. Заряжена, так что поосторожнее. Вероятность того, что она вам понадобится, невелика, но все-таки.

Алан немного подержал «энфилд» на ладони, оценив его хромированную тяжесть, и без страха сунул револьвер в саквояж. Здесь иметь дело с такими штуковинами отчего-то было не в пример проще, чем в обреале, где молодому человеку доводилось стрелять по мишеням из «макарова». Пока шли последние приготовления, на экране мелькали очередные сцены фильма. Господин Юло уже флегматично курсировал по пляжу и успел наградить поджопником мужлана, бесстыдно подглядывавшего в раздевальные кабинки.

– Хоть это и оригинальная языковая версия фильма, чесать по-французски не обязательно, – добавил куратор. – Вы иностранец, общайтесь с людьми на английском языке.

– Да, там была одна милая англичанка постбальзаковского возраста.

– Это хорошо, но на первый раз не советую вовлекаться в сколько-нибудь активные контакты с диегетиками. Чисто теоретически, конечно, не беда, если синервент вмешается в ход сюжета и до определенной, быть может, даже и значительной, степени изменит его. Эти изменения будут актуальны только в ходе вашего временного пребывания там, и по окончании сюжетного ряда как бы произойдет сброс на начало. Но я для беспроблемности вашего пребывания в диегесисе настойчиво рекомендую придерживаться нейтральной позиции стороннего наблюдателя с предельно ограниченным влиянием на основные события.

Инструктаж продолжился целой серией разъяснений, внушений, указаний и уточнений. После чего Лестер развернул некий формуляр, пояснив, что в нем перечислены все наиболее подходящие для входа синервента кадры «Каникул господина Юло». Из них был выбран один с планом погруженного во тьму прибрежного отеля, известного ныне как «Отель де ля пляж», на сорок третьей минуте фильма. Затем Бёрнэм крикнул киномеханикам номер кадра и время хронометража, чтобы они прокрутили запись немного вперед до нужного эпизода и остановили воспроизведение. На экране черно-белой открыткой застыло изображение здания, в которое в начале повествования заселились Юло и другие отдыхающие.

– Ну что ж, Алан, вот этот миг и настал, – куратор сделал приглашающий жест в сторону экрана. – Не скрою, я вам даже где-то завидую. Синервенции сопряжены с непередаваемыми ощущениями и впечатлениями. Но помните об осторожности.

– Когда я туда попаду, там тоже все будет застывшим стоп-кадром, пока Минго с Фанте не отожмут паузу? – спросил Алан.

– Нет, наши манипуляции с копией картины для заэкранной диегетической реальности не имеют ни малейшего значения. Мы не можем остановить саму фильмическую материю, мы лишь фиксируем точку входа в нее, останавливая у себя видеоряд – чтобы вы могли точнее и с бóльшими удобствами нырнуть в нужное место и время. Это как с комфортом заскочить в нужный вагон движущегося поезда. Комфорт будет, но и движение поезда сохранится.

– Вот оно что, понятно.

– Готовы? – спросил Лестер и хлопнул Алана по плечу. – Смелее, вперед!

С нервической улыбкой дебютанта-парашютиста Алан кивнул в ответ. Чувствуя себя Сандрой Буллок, выходящей в открытый космос в «Гравитации» Альфонсо Куарона, он набрал в грудь воздуха и широко шагнул в экран.