Глава IV

Вернон, каким его узнал Алан, представлял собой небольшой провинциальный уголок в самом сердце Америки. Небольшой, провинциальный, но особенный. По стране разбросано немалое количество административно-территориальных Вернонов, но только канзасский Вернон получил свое название в честь французского офицера. Согласно хроникальным сведениям, впервые отраженным в газетах Канзаса, Оклахомы и Миссури второй половины 1860-х годов, Жан-Батист Вернон, уроженец французского Безансона, большую часть своей армейской карьеры провел в Канаде. Когда в США вспыхнула гражданская война, Вернон, движимый, несомненно, личными убеждениями, не вполне ясно каким образом оказался на Среднем Западе среди северян, примкнув к их борьбе с конфедератами, и принял участие в серии боевых кампаний в нескольких штатах. Чем напомнил Алану ирландского мятежника с лицом Джеймса Коберна, невесть какими ветрами занесенному в охваченную революционным пламенем Мексику в вестерне Серджио Леоне «С динамитом в кулаке» («Пригоршня динамита»), известному еще и под своим более веселым оригинальным названием – «Пригнись, придурок».

Победа Севера в самом масштабном в истории страны внутреннем конфликте, к сожалению, не ознаменовалась полным окончанием насилия. В ряду печально известных инцидентов особняком стояли регулярные cтычки на юго-восточных окраинах Канзаса, бескомпромиссные и жестокие настолько, что в анналы описываемый период вошел как «Кровоточащий Канзас» или «Кровавый Канзас». На те лихие места и годы и пришлась финальная часть биографии мсье Вернона, героически проявившего себя при обороне форта, который незадолго до того был развернут в холмистой части прерии у границы с Миссури, посреди зоны обитания индейцев сиу, в качестве небольшого транзитно-логистического пункта для поддержки войск генерала Гилберта Брюстера. Весной 1867 года француз погиб при штурме, устроенном сторонниками возврата к рабовладельческим порядкам, и впоследствии был удостоен высоких посмертных почестей. Когда захваченный южанами участок был отбит обратно, с подачи соратников Жан-Батиста безымянный до того форт без каких-либо возражений со стороны поселенцев обрел имя Вернон.

Ударение на последний слог, на французский манер, практически сразу редуцировалось из устной речи местных, в памятнике герою, установленному спустя десятилетия на центральной площади города, обывательскому глазу было изначально трудно уловить что-либо откровенно французское, а траектория развития поселения получилась типичной для малопримечательного местечка в американской глубинке. Так что Вернон был обречен затеряться в общей массе других Вернонов.

Основу экономики города в традиционном для региона ключе составляли аграрное производство и добыча угля. К середине XX столетия здесь начала пускать корни группа предприятий других типов хозяйствования, в частности пищевой и легкой промышленности. От десятилетия к десятилетию население Вернона стабильно росло, но достаточно умеренными темпами, пополняясь в основном белыми поселенцами со столь же умеренными, хотя и с заметным уклоном в консерватизм, взглядами.

Приведенную фактологию Алан почерпнул главным образом из материалов местного исторического общества, в ведении коего находился Мемориальный музей Вернона и превосходный интернет-сайт, набитый архивными фотоснимками и оцифрованными полосами страниц газет и журналов штата, как сказочная пещера алмазами. Рассматривая черно-белые иллюстрации времен войны Севера и Юга, новоиспеченный вернонец невольно сравнивал себя с канзасскими поселенцами той эпохи, также прибывавшими сюда из далеких краев, и думал о том, что в Казахстане в ту пору еще толком не было не то что газет с журналами, но даже железных дорог. Зато уже был похожий форт.

Алану стало казаться, что попасть в Вернон, где он осел после переезда за океан и кратковременного пребывания в Пенсильвании, ему было уготовано судьбой. Само название словно намеренно заставляло обратить на себя внимание созвучием с Верным – старым именем казахстанского города, ставшего позднее Алма-Атой, затем Алматы. Жемчужина Жетысу (Семиречья) и всей Центральной Азии, главная из менявшихся столиц советского Казахстана, а после, пусть и всего на пяток лет, и столица обретшей независимость республики, Алматы, по глубокому убеждению Алана, был и остается мегаполисом, крупнее и красивее которого в стране в ближайшее время не предвидится. Хотя Алма-Ата не являлась местом его рождения, Аланбай привык считать город родным, потому что именно здесь прошли годы его учебы в институте и большая часть сознательной жизни, с ее полным набором сладостных восторгов и горьких разочарований, постепенно приведших его к кардинальной смене местожительства по одной из официальных миграционных программ американского правительства.

Живя здесь, в будто вычерченных по линейке прямоугольниках алматинских кварталов, образованных улицами, тянувшимися вверх, как ухоженные виноградные ветви, к склонам Заилийского Алатау, в обильной зелени парков и скверов города, в его знаковых строениях советской эпохи и хорошо сохранившихся памятниках зодчества царского периода Алан учился видеть и чувствовать дух и эхо Верного. Того самого Верного, того по большей части воображаемого и состоящего из мифов и легенд центра, что комфортно угнездился в его представлениях под влиянием книг Дмитрия Снегина, Максима Зверева и Олжаса Сулейменова, от созерцания размыто-зернистых снимков начала ХХ века на музейных стендах и в краеведческих очерках на страницах печати и библиотечных фолиантов, с засевшими в подкорке рассказами старожилов и коренных алматинцев, чьи деды помнили дореволюционный Верный. Будто «Аполлон» с «Союзом», североамериканский Вернон вошел в воображении Алана в стыковку с евразийским Верным, а значит и с Алматы, который спустя полтора века после появления здесь заилийского форпоста канувшего в лету царизма еще кое-где встречал вывесками вроде «Верненский рынок» или «Форт Верный». Данное обстоятельство придало чужбине, куда Алана привела судьба, легкий и видимый только ему тончайший семиреченский налет, тем более ощутимый, что в окрестностях Вернона, расположенного среди прерий, некогда обжитых племенами сиу и осейджи, витало что-то отчетливо степное.

Укрепила же подобные переклички еще одна ассоциативная сцепка, со всей очевидностью представшая перед Аланом – связь с Жюлем Верном, любимым писателем его детства и отрочества. Опять-таки, связь прежде всего на уровне созвучия, но не только. В сочетании степенной неторопливости вернонских горожан и пытающейся преодолеть свою захолустную неброскость архитектуры города (как будто двухэтажным декорациям вестерна придали более современный и практичный вид) проглядывало нечто от старомодной инфантильности стимпанка – жанра, одним из ключевых вдохновителей которого справедливо считать Жюля Верна. Да и сам Жан-Батист Вернон не только был современником и приходился соотечественником великому французскому фантазеру, но и с легкостью мог бы стать героем какой-нибудь из его романтических одиссей.

Сам собой сложившийся «Верн-триумвират» воспринимался Аланом как некий знак, говоривший о том, что он совсем не случайно попал сюда и теперь должен со всем тщанием исследовать на вкус и ощупь малоприметный канзасский городок, вдоволь потоптав здешнюю красноватую почву, надышавшись напоенным ветрами воздухом и вглядываясь в лица его спокойных, уравновешенных жителей. Пара проведенных в Верноне лет показала, что знак не обманул. Пришельцу из далекой Азии действительно понравилось тут жить, работать (его ничуть не коробило, что алматинскую офисную работу сменил пролетарский труд на фабрике, тем более что последний гораздо, гораздо лучше оплачивался), наблюдать за течением общественной жизни с ее регулярными местечковыми мероприятиями на площади рядом с мэрией и, конечно же, ходить смотреть фильмы в местный кинотеатрик. Равно как и пробовать строить отношения с противоположным полом так, как не удавалось этого делать на родине. О родине он, к слову, тоже не забывал, поддерживая связь с оставшимися в Казахстане родственниками и друзьями посредством интернет-инструментов.

Однако все было бы слишком хорошо, если бы картина состояла из сплошных идиллических красок. И типовые трудности адаптации, неизбежные для любого мигранта, тут были не при чем. Проблема, как стало окончательно очевидно несколько позднее, заключалась в местной знаменитости – Монтгомери Доусоне, или просто Монти.

Монти, как обстоятельно растолковала ему Тифф, обосновался в Верноне года за четыре до приезда Алана, сразу устроившись на службу в местные органы правопорядка. Выпускник полицейской академии с опытом работы в родной Алабаме, он получил место помощника шерифа Карла Фредриксена –довольно добродушного, но умеющего, когда требуется, быть жестким, как наждак, потомка скандинавских переселенцев, ставших американцами еще в начале прошлого века. Карл всю жизнь прожил в Верноне и, без особого преувеличения, за минувшие десятилетия сделался настоящим символом города и гарантом тишины, покоя и стабильности, что обычно в нем царили. Самыми неприятными случаями при нем оказались двойное убийство в 1991-м и пара острых инцидентов с мексиканскими наркокурьерами в 2005-м. Вернон тогда был не на шутку взбудоражен, шерифу пришлось напрягаться как никогда прежде, особенно когда в его вотчину нагрянули федералы, но, по всеобщему мнению, честь вверенного ему участка и собственного мундира Карл в сложных обстоятельствах отстоял с достоинством. Вслед за появлением в этих краях Монти, занявшего должность помощника шерифа, старина Карл, к тому времени нешуточно распереживавшийся о преемнике, способном после него не хуже справляться с правоохранительным хозяйством, вздохнул с облегчением. И в последние полгода или около того, по оценкам многих, кто его знал, стал превращаться в медлительного и расслабленного, как вытрубивший свое ветеран хиппи-движения, дедушку на грани выхода в отставку.

Общественность полностью положилась на оперативно-управленческий опыт и проницательность Фредриксена, которого поначалу насторожил один пункт в досье Монти. Из него вытекало, что тот замешан в определенных злоупотреблениях властью на прежнем месте службы на юге. Но поскольку в Верноне помощник с похвальным рвением принялся за исполнение своих обязанностей и показывал прекрасную полицейскую выучку, Карл перестал придавать значение кляксе в послужном списке подчиненного. Кроме того, Монти чисто по-человечески очаровал Карла, до известной степени восполнив его утрату: в конце нулевых в ходе военной службы в Афганистане погиб единственный сын шерифа. В общем, городская публика привыкла к тому, что у Фредриксена, бывалого и надежного, но все больше стареющего и тяготеющего к сонному просиживанию в кресле-качалке с пледом на коленях и стаканчиком бурбона в руках, нежели к беготне по вопросам обеспечения правопорядка, теперь есть молодой, энергичный ученик, назубок знающий свое дело.

Обладатель плечистой фигуры футболиста, копны пшеничных волос и обезоруживающей улыбки, будто прилетевшей на его лицо прямиком с рекламного билборда, Монти выказывал отменную обходительность с местными, на контрасте с чем проявлял повышенную бдительность напополам с холодной подозрительностью по отношению к приезжим – этим билбордовых улыбок доставалось куда меньше. И что с того, что порой парень бывал малость несдержан и, по всему было видно, сочувствовал тем, кого либеральные масс-медиа брезгливо-настороженно именуют белыми супремасистами и реднеками. Впору было предположить, что проведи социологи серьезное, тщательное исследование, да с применением детектора лжи, то обнаружилось бы, что Вернон в немалой степени состоит из контингента, близкого Монти Доусону по духу и воззрениям, пусть в среде почтенных горожан и не было принято выставлять откровенно напоказ свои глубинные супремасизм и реднековость. В общем, за какую-то пару лет Монти приучил общество считать себя правой рукой и неотступной тенью Карла, а еще через годик он уже был безоговорочно свой. Парень целиком избавился от формальной второплановости исполняемой роли, стал восприниматься как самостийный субъект и не просто предполагаемый, а единственно возможный преемник старика. Сам старик, и это не составляло секрета, ничего против такого расклада не имел.

Кроме того, Монтгомери Доусона обожали женщины. Последние были осведомлены, что за плечами у помощника шерифа драма распавшегося брака – его бывшая жена и маленькая дочь остались в Алабаме, и сейчас он вновь свободен и по-прежнему горяч, как необъезженный мустанг. Другими словами, текущий холостяцкий статус Монти еще сильнее повышал к нему интерес со стороны женской половины города, и сам он этот интерес принимал благосклонно. Среди тех, кто подпал под робертредфордовское обаяние его голубых глаз, оказалась и Тифф, обладавшая серьезным преимуществом перед другими вернонскими дамами. А именно – у девушки имелся прямой «доступ к телу», поскольку она состояла в штате управления шерифа, работая под началом Фредриксена с документами и архивами.

Появление алабамского мачо в Канзасе и среди близкого окружения Тифф сначала никак не отразилось на ее личной жизни и профессиональной деятельности. Однако когда новичок, освоившись в городе, принялся недвусмысленно демонстрировать пылкость чувств по отношению к сотруднице управления, та не устояла и взялась отвечать взаимностью. Долго их отношения, впрочем, не продлились. После более тесного знакомства с предметом интереса Тифф пришла к заключению, что характер и повадки Монти несовместимы с ее собственными. В какой-то момент она, как итог, решительно порвала с восходящей звездой местного правоохранительного сообщества.

Тут бы и истории конец – мало ли американских пар сходятся и расходятся в свободной внебрачной среде. Вот только Монти, по-видимому, чересчур проникся мыслью превратить Тиффани в персональный трофей. Да что там, в его взглядах и разговорах стали проступать, и чем дальше, тем откровеннее, признаки одержимости. Оскорбляя равнодушием прочих своих воздыхательниц, а сам транслируя уязвленность отказом продолжать с ним отношения и не желая смиряться с самим этим фактом, Монти принялся сначала легонько, полушутя, затем все настойчивее и изощреннее досаждать девушке. Она, не выдержав в один не слишком прекрасный день, пожаловалась начальнику, но старый Фредриксен лишь виновато развел руками: мол, такие дела почти нереально довести до принятия конкретных мер. Все, что шериф сделал, лишь пообещал произвести моральное воздействие на подчиненного.

Какими бы ни были эти меры, эффекта они, можно сказать, не возымели никакого. Монти практически не отступал и не сбавлял напора, продолжая изводить коллегу приставаниями. Чертов сукин сын, он отлично знал что возникшую перед Карлом дилемму можно описать формулой: «Или Монти, или барышня», и со всей ясностью понимал, что шансы барышни по-настоящему поставить нежеланного ухажера на место невелики. Ибо для шерифа, человека беззлобного и далекого от подлости, но прагматичного, более ценным кадром был все-таки его помощник, заместитель и будущий преемник, а не рядовая сотрудница офиса, пусть и молодая милая особа.

В итоге особа, не найдя возможности поставить заслон перед домогательствами (или, скорее, тем, что грозило перерасти в однозначные домогательства), оставила службу и, наплевав на соображения статуса и имиджа, трудоустроилась в закусочной Митча О'Расселла. Пузатый полурослик с заплывшими глазками и бульдожьей хваткой, Митч оказался, не в пример всяким вооруженным мудакам в униформе, на редкость славным малым с неожиданно высокими для бизнесмена моральными принципами (что частично объясняло, почему ему годами не удается полноценно развернуться на предпринимательском поле Вернона). В психологическом отношении Тифф стало несравненно легче, хотя сама по себе замена очень неплохо оплачиваемой округом штата должности с определенными перспективами карьерного роста на скромную, не престижную, обделенную достойным заработком рутину в средней руки харчевне психологической уверенности как раз не добавляла.

Так или иначе, при поверхностном взгляде на личную ситуацию Тифф напрашивался вывод, что после ухода из управления шерифа кошмар остался позади. Но два обстоятельства в пух и прах разбивали подобное умозаключение. Во-первых, на однозначный «кошмар» назойливость Монти все-таки пока не тянула – похотливым деспотом он точно не был, а его страсть казалась скорее неподдельной, чем наигранной. Во-вторых, и это касается утверждения «остался позади», помощник шерифа именно что не до конца оставил попытки восстановить былые романтические отношения с девушкой. Время от времени и в рамках, не дающих реальной возможности перевести коллизию в плоскость правовой защиты персональной жизни от посягательств, мобильный телефон Тифф вздрагивал от входящих звонков и сообщений от Монти. Она их в основном игнорировала. Значительно реже, но все-таки случались и встречи лицом к лицу в повседневной жизни, ведь не могла же она запретить своему преследователю заходить в дайнер. Там он пытался с ней заговаривать и пару раз взбесил даму, не чуждую импульсивности натуру, так, что едва не получил от нее в физиономию горячего кофейку из стеклянного кофейника, – в буквальном смысле не отходя от кассы.

Монти поприжал хвост, когда у Тифф появился парень-мигрант, с которым она эмансипированно, в определенной степени демонстративно и в противовес поползновениям неугомонного воздыхателя, соединилась под одной крышей. Но ощущения, что замшерифа окончательно смирился с потерей симпатичного трофея и теперь-то уж оставит воздыхательские поползновения на грани пресловутого харассмента, отчего-то не появлялось не у самой девушки, ни у ее новоиспеченного бойфренда.

Алана неприятно озадачивал сложившийся пасьянс, обильно замешанный на как-то подвисшей противоречивой истории взаимоотношений Монти и Тифф. Он ценил, что последняя не стала утаивать от него суть похожей на мыльную оперу коллизии (правда, без многих подробностей, но знать их ему и так не слишком и хотелось), и плохо представлял, как ему следует себя вести, если вдруг облеченный властью конкурирующий субъект вдруг обнаглеет и решит вести себя нахрапистее.

Что хуже, Алан проникался предчувствием, как оброненная в лужицу воды на полу ветошь неумолимо пропитывается и разбухает влагой, что при всей колоссальной разнице между казахстанскими и американскими блюстителями порядка (он хорошо, дажеслишком хорошо знал эту разницу) раньше или позже ему доведется столкнуться с чем-то похожим на тот произвол, что не был редкостью там, откуда он приехал.

«Ты начинаешь мне активно не нравиться. Активно!» – говорил, в переложении незабвенного видеотолмача Леонида Володарского, помощник шерифа Джека Старретта угрюмому маргиналу Сильвестра Сталлоне в пилоте легендарной франшизы о Рэмбо «Первая кровь». Говорил без обиняков в лицо, и дальше, подкрепляя слово делом, вместе с сослуживцами всячески третировал, превышая полномочия и не делая скидок на то, что антипатичный ему чужак с взглядом загнанного (и потому вдвойне опасного) зверя был ветераном войны во Вьетнаме и таким же гражданином страны, как он сам и его коллеги. Монти ничего подобного в лицо Алану пока не бросал, однако казахстанский уроженец, гражданства США пока, что существенно, неимевший, начинал опасаться, что это только вопрос времени. И что после того, как такого рода слова прозвучат, за конкретными действиями дело тоже долго не станет.