Глава V

Минуло полтора месяца с той ночи, как Алан, при посредничестве усатого гида, чье появление обозначило так называемый «первичный контакт», впервые достиг граундхауса, который, если верить вышедшему навстречу кривляке мультяшного толка, именуется эйстеником. Таинственное словцо добавляло тумана в суть и без того странной истории, но к расшифровке наименования все же удалось прийти. Конечно, прийти не сразу, голову пришлось поломать изрядно.

Все усложнялось тем обстоятельством, что изначально неясным оставалось точное написание термина. Вследствие чего Алан первым делом добросовестно перебрал, как герой Умберто Эко, пытающийся докопаться до сокровенного смысла средневекового манускрипта, все возможные варианты от eistenick, aystenik, eystenic, aistenic и далее по мере развертывания комбинаций. В итоге в качестве опорного варианта он, решив рассечь гордиев узел бритвой Оккама, принял наиболее очевидный, если ориентироваться на звучание слова и голливудско-диснеевский вид произносившего его персонажа – acetenic. Далее завертелась пляска от получившегося набора букв, вскипела работа с анаграммами, пока, опять же, отвергнув излишне мудреные конструкции, терзаемый жаждой открытий исследователь не ухватился за то, что лежало прямо на поверхности. Алана в какой-то момент осенило, что он имеет дело не с анаграммой, а с палиндромом: прочитанная задом наперед, избранная буквенная комбинация превращалась в cineteca. Он знал, что в романоязычных странах вроде Мексики, Бразилии и Италии этим словом называют синематеку. Свет, забрезживший в конце лингвистического тоннеля, до предела взволновал казахстанского вернонца. Все становилось очень похоже на то, что здание, и это выглядело не какой-то случайностью, а закономернейшей закономерностью,представляет собой синематеку – хранилище кинопленок, архивное собрание, храм-музей кинематографа! А это означало, что наличие связи с грайндхаусом было им угадано точно.

Алану не терпелось проверить гипотезу, тем более что ему чуть ли не гарантировали новую встречу с экскурсией по объекту. Но за шесть недель граундхаус, ставший синематекой, так ни разу и не вернулся, обрекая его сновидения прозябать в достойной забвения заурядности, а самого сновидящего – чувствовать себя по пробуждении истовым фанатом «Звездных войн» после похода на «Призрачную угрозу», приквел великой саги, жестоко обманувший затаенные ожидания. Те, кто оказался в курсе событий, произошедших в прорывном сне с участием гида и квази-Битлджюса, то бишь Тифф, Маркус и Бобби, которым Алан все рассказал, не спешили справляться о развитии ситуации с онирическим зданием и не давали молодому человеку удобного повода вновь поднять волновавшую его тему. За несколько дней «перегорев», подобно молодому спортсмену, который бешено настраивался на ответственный старт и в итоге не выступил на нем, он впал в некоторое уныние. Неужели загадочная синематека обманула ожидания, взяв и скрывшись навсегда в недостижимые астральные дали? Причем исчезнув, что называется, на самом интересном месте.

Потихоньку серия синематечных (а, скорее, предсинематечных или предсинетечных) снов стала восприниматься как некий ментальный курьез, каскад любопытных кульбитов сознания или подсознания (либо их совместного творчества), каковые остались теперь, вероятно, позади, поскольку столь продолжительного длинного перерыва между пришествиями здания в сновидения не было c самой первой ночи его появления. Рациональная часть существа Алана нашептывала, что, может быть, оно и хорошо, и слава богу, что все сложилось именно так. Туда и дорога этим странностям, ведь их легко трактовать как отклонение. Зачем ему этот «эйстенический синдром»? А что, если психический феномен, чего доброго, начнет развиваться во что-то серьезное и, расшатав его душевное и умственное здоровье, отпугнет Тифф и друзей, поставит под угрозу далеко идущие планы Алана на полноценное американское будущее? Однако же его иррациональная половина настаивала, что он находится на пороге чего-то удивительного, и будет нестерпимо жаль, если все закончится вот так –ничем.

Жизнь же двигалась вперед своим налаженным ходом. Алан продолжал ходить на работу на фабрику, посещал с друзьями «Люмьер хорайзон», владелец которого Бак Келлер едва успевал отбиваться от киноманов, заваливавших его идеями проектов один безумнее другого в рамках киноклуба, активно обсуждал фильмы, участвовал в создании подкаста и даже вернулся к начатому год с лишним назад киносценарию, который предполагалось в один прекрасный день предложить Тимуру Бекмамбетову. Еще Алан много читал, в основном кинокритику и книги по кинотеории, и вынашивал смутные планы попытать счастья в бизнесе с каким-нибудь стартапом. Замышлялся оный в виде запуска точки общепита с казахским, степным культурным налетом или небольшого предприятия по выпуску какой-нибудь оригинальной – с тем же налетом –продукции, опять же, вероятнее всего, пищевой.

Самым ярким событием осенних недель, тянувшихся, словно жвачка на нагретой сковороде, стало празднование Хэллоуина. На время «тыквенной вакханалии», как называл традиционное западное торжество Рамазаныч, приятель из казахстанского прошлого Алана, Вернон превратился в нечто, напоминающее ироничную, пародийную имитацию Хэддонфилда, вымышленного города, куда, как известно, было помещено действие легендарного слэшера «Хэллоуин». То тут, то там на улицах возникали фигуры в масках Майкла Майерса и с бутафорскими ножами, но всерьез их не воспринимали даже выряженные в гоблинов и ведьм дети, прочесывавшие окрестности с корзинками и требованиями к хозяевам домов выбрать «гадость или сладость». Местные киноманы в честь макабрического праздника логично организовали в «Люмьер хорайзон» показ одноименного фильма Джона Карпентера. Алан пересмотрел «Хэллоуин» впервые с конца девяностых, обратив на фильм изменившийся взгляд, принадлежащий человеку, который переместился из одной социокультурной реальности в иную и теперь кожей ощущает генетическое родство вещей по обе стороны экрана. Атмосфера Дня всех святых придала особую пикантность увенчавшим вечер бурным выплескам плотской страсти. По возвращении домой Алан предался любовному слиянию с Тифф, то и дело почему-то вспоминая, что гаденыш Монти все так же где-то не слишком далеко (а если он прячется за маской Майерса?) и по-прежнему не отказался от мысли вернуть себе девушку и начать с ней все сначала.

От непрошеных мыслей Алан хмурился, а по окончании процесса его посетило не менее тягостное чувство. В его нутро вдруг кроненберговским червем стал взгрызаться страх, что он может наскучить Тифф и та в один прекрасный день оставит его, как оставила Монти. За месяцы совместного проживания с американской другой он начинал думать, что вполне способен прожить с ней долгие годы – до того времени, когда они уже перестанут быть молодыми людьми, до самого, может статься, финиша жизненного марафона. Но вот сколько-нибудь прочного ощущения ее готовности столь же продолжительное время оставаться с одним партнером у Алана, к его огорчению, никак не возникало. Но это нормально, убеждал себя он. Если она уйдет, это будет больно, но нормально. В представлении Алана свободная женщина в свободной стране имела все основания и возможности вести себя примерно как Тиффани.

От всего этого он предпочитал в личных отношениях искусственно выдерживать чуть флегматичную линию, по крайней мере, внешне и в порядке превентивной защиты, в качестве средства смягчения возможной душевной травмы, неизбежной при расставании. Линия эта представлялась ему этаким гибридом жизненных стратегий героев двух таких разных лент, как «Афоня» и «Прибытие». В печальной семидесятнической советской комедии Георгия Данелия слесарь-разгильдяй Леонида Куравлева отстраненно, по-кафкиански принимал искреннюю страсть юной поклонницы (в которой Алану нет-нет да и чудился маниакальный персонаж в духе героини «Мизери» Стивена Кинга). Тогда как ученый-уфолог Чарли Шина из средненького, но обаятельного фантастического экотриллера Дэвида Туи прятался от неподдельной любви красивой женщины в неверии в человеческие чувства, в их долговечность и даже, кажется, само их существование. Как-то поздним ноябрьским вечером, отложив дочитанную до середины книгу Стэнли Кэйвелла, местами казавшейся ему верхом псевдоакадемического занудства, и пожелав Тифф доброй ночи, Алан сомкнул уставшие за день глаза. Он быстро провалился сквозь сновидческий полог, будто через портьеру, за которой нет ничего, на что можно опереться, и тут же обнаружил, что снова стоит на еще не улетучившемся из памяти просторном крыльце темного мрамора. Битлджюса и его эксцентрических выходок, в ожидании коих Алан провел половину осени, на сей раз не наблюдалось. Его вообще никто не встретил.

Зато просто и прямо, откровенно призывая проследовать внутрь, распахнутыми дверными створками зиял вход в синематеку.

За недели, истекшие с ночи, когда его нога впервые ступила на крыльцо граундхауса, Алана начинали мучить подспудные сомнения в том, что он вообще посмеет зайти внутрь, если такая возможность представится. Сомнения оказались напрасными, разом отпав, как старая отсыревшая и оттопырившаяся штукатурка от хорошего пинка по стене. Слишком долго и упорно он стремился сюда, чтобы отказаться от находящейся в шаговой доступности цели. При виде свободного входа в здание к сновидящему моментально вернулся прежний зуд исследователя, который и страшится, и жаждет прикоснуться к Неведомому. Жажды было явно больше, чем страха, так что он медленно, но верно преодолевая сопротивление какой-то робко тянущей назад силы, направился к темневшему прямоугольнику. Приблизившись, Алан задержался у широкого порога и попробовал заглянуть внутрь здания, но не сумел рассмотреть ничего, кроме слегка глянцевитой, едва заметно колышущейся поверхности. В проеме словно была натянута непроницаемая пленка, сотканная из густой и жидкой тени, и молодой человек осознал, что если он хочет увидеть, какие секреты спрятаны за этой ширмой, напоминающей ртуть, ему придется сквозь нее пройти. Почувствовав дополнительный укол любопытства, он отбросил колебания и сделал шаг.

Без всякого сопротивления со стороны вибрирующей пленки порог остался за спиной Алана, который очутился в обширном помещении, похожем на грот,подвергшийся изощренной зодческой обработке в расчете устроить здесь тайный храм. Он сразу отметил, что на сенсорном, психорецептивном и, в конечном итоге, онтологическом уровне переход получился качественный. Зыбкость и нестабильность сновидения полностью пропали – вместо них одномоментно,точно сменившийся с монтажным стыком план, композиционно и фактурно резко контрастирующий с предыдущим кадром, возникло кристально четкое восприятие происходящего. Оно не совпадало с тем восприятием, что имеет место в привычной действительности в состоянии бодрствования. И не потому, что в чем-то превосходило ощущения реальной жизни или уступало им. Просто это было нечто другое, схожее, но не идентичное, словно задействующее какой-то иной набор чувств, другую их комбинацию. Может, что-то подобное возникает при употреблении разного рода коварных веществ, от принятия которых предостерегают здравоохранительные институции, подумал Алан, но ему не с чем было сравнить. Самым тяжелым, чем он расширял сознание в своей жизни, был алкоголь, и с воздействием спиртного новое, неизведанное состояние точно не имело ничего общего. Алан бегло осмотрел себя и отметил, что одет в свои обычные повседневные вещи, а причудливая субстанция, сквозь которую он прошел, не вызвала боли или каких-то иных тревожащих ощущений, не покрыла одежду и кожу подобием ртути или нефти, как было с Нео, открывавшим для себя физическую реальность вне Матрицы. Визитер быстро оглянулся назад и, увидел, что синематечная дверь все так же открыта и затянута жидко-твердой оболочкой. Тогда он переключился на изучение представшего перед ним «вестибюля». Его пространство мало походило на то, что Алану доводилось видеть при входе в разного рода учреждения, базировавшиеся в массивных зданиях, как и мало корреспондировало с С-образной наружностью граундхауса. Основание помещения имело прямоугольную, почти квадратную форму, пол из неясного материала был полирован и покрыт переплетениями геометрических узоров, состоявших из сильно вытянутых треугольников и четырехугольников разных пропорций. Отсвечивавшие матовым светом темные гладкие стены, поднимаясь, плавно сдвигались кверху в стремлении образовать некое подобие купола. Потолок грота, если таковой имелся, полностью терялся во тьме над головой.

При всей необычности внутреннего устройства главное внимание Алана, успевшего непроизвольно произнести про себя реплику одного из героев «Полицейской академии», неуклюже ломившегося в высотное здание через вращающуюся дверь и выброшенного на улицу («Ничего себе вестибюльчик!»), моментально привлекла стена напротив входа. На ней мерцал исполинский, как в кинотеатрах IMAX, экран со сменяющими друг друга каждые несколько секунд движущимися образами с приглушенным синхронным звуковым сопровождением. Картинки были как черно-белыми, так и цветными и представляли собой не что иное, как кадры кинолент, преимущественно классических, снятых в XX столетии. Многие из них Алан узнавал с ходу, какие-то не вызывали у него конкретных ассоциаций, но было очевидно, что они гармонично вписаны в разворачивающийся перед ним монтаж аттракционов. Мастроянни, приспускающий на носу солнцезащитные очки и взирающий с чуть усталым донжуанским любопытством – феллиниевские «Восемь с половиной». Вивьен Ли в пестрых кружевах, с горящими глазами и ланитами у подножья витой лестницы – «Унесенные ветром». Укрупняющийся до заполнения всего экрана план озабоченного, шарящего по взбудораженному Каиру взгляда Харрисона Форда в шляпе – сумбурно-гротескный эпизод «Искателей потерянного ковчега» под экспрессивный музыкальный комментарий Джона Уильямса. Коротковолосая Джин Сиберг, всматривающаяся в зеркало сквозь сдвигаемые и раздвигаемые пальцы – «На последнем дыхании», бонжур, мсье Годар. Остывающий от угара насилия и полулежащий в изможденно-удовлетворенном ожидании полиции Роберт Де Ниро с ирокезом на макушке, маниакальной улыбкой и сложенной в пистолет окровавленной ладонью у виска – «Таксист» Скорсезе.  Унылый снежный фон, уличная скамейка, на которой сидит в молчаливом одиночестве, пуская сигаретный дым, турецкий актер, чьего имени Алан не припомнил, а лишь опознал кадр из «Отчуждения» Нури Бильге Джейлана. Элегантная и кокетливая Типпи Хедрен в шубе за рулем «астон-мартина» цвета металлик – хичкоковские «Птицы». Бегущий в направлении камеры вдоль железнодорожного моста и падающий, сраженный выстрелом преследователей, Збигнев Цыбульски – «Пепел и алмаз» Вайды. Теплые глаза на состарившемся лице, которое нежно сжимают тоже очень немолодые руки – Эмманюэль Рива и Трентиньян из «Любви». Выразительные кадры, выразительные лица, энергетика живой киногении, волнующая и необыкновенная субстанция. Здесь она как будто представала в чистом виде и оживляла чувства, похожие на те, что Алан испытывал в ранние годы своего киноманства. Перед глазами с отчетливостью многопиксельной картинки проступили обрывки алматинских вечеров и ночей, на первых порах за американскими блокбастерами эпохи «рейганомики» или гонконгскими экшн-феериями, позднее, по мере усложнения эстетических запросов – за старыми киношедеврами или модными артхаусными опусами. Львиная доля этих киношных человекочасов была проведена Аланом дома у старенького телевизора, поскольку с кинотеатральным меню на родине(практически все девяностые годы оно де-факто не существовало) дела традиционно обстояли не очень. Так или иначе, среди картин, сформировавших синефильский взгляд молодого человека, было немало тех, кадры которых вереницей проносились сейчас, притягивая его взор.

Алан засмотрелся, и только после того, как галерею лиц стала сменять галерея безлюдных пейзажей, начиная со свежеполитой утренней Москвы из «Летят журавли», заметил чью-то фигуру в нескольких шагах от себя. Он мог бы с уверенностью заявить, что ее тут не было, когда он вошел в удивительный демонстрационный зал, как и то, что принадлежала она... Кевину Спейси. Стоп, не просто Спейси, а тому Спейси, что захватил публику в триумфальной «Красоте по-американски», причем таким, каким он предстал в середине фильма. Он был в униформе работника ресторана фаст-фуда «Мистер Смайли»: белая рубашка, желтые эмблемки, красная кепка, перехваченная сверху гарнитурой – наушником и микрофоном черного цвета. Лестер Бёрнэм. Алан моментально вспомнил имя героя оскароносной картины Сэма Мендеса.

– Привет, Алан, – сказал Спейси-Лестер и улыбнулся страшновато-отрешенной, как на резиновой маске, улыбкой.

– П-привет, – выдавил Алан, изо всех сил стараясь не изумляться и взять себя в руки.

– Добро пожаловать в... Полагаю, вы догадались, где вы находитесь.

– Ну, у меня есть версия.

– Замечательно! – живо откликнулся Бёрнэм, не снимая улыбки с лица. – Не поделитесь?

– Извольте, – сказал Алан. – Думаю, это Синематека. Или Синетека. Что, по мне, одно и то же.

– Синетека? – переспросил Лестер.

– Да, я просто прочел задом наперед слово «эйстеник», подсказанное вашим...сотрудником до того, как я оказался здесь. Кстати, кто это был?

– Это был Гроти. Он любит всякие шарады и сам придумал этот «эйстеник». Его функция – фиксировать первичный контакт для перехода к дальнейшим шагам. Ион с ней успешно справился.

– Вот оно что. Так я прав насчет Синематеки?

Лестер расплылся в еще более широкой улыбке и изобразил аплодисменты, несколько раз слегка приложив сложенные вместе пальцы одной руки к ладони другой.

– Так и есть, вы в Синематеке. Хотя для киномана вашего уровня это не должно было быть такой уж тяжелой задачкой. Особенно после того, как вы увидели вот это, – Спейси полуобернулся и качнул козырьком кепки в сторону гигантского экрана. – Кстати, как вам подборочка? Экран в этот момент был заполнен черно-белым планом из «Проклятия» Белы Тарра: медленный отъезд камеры, в сторону которой вдоль тянувшихся в глубину кадра тросов с унылым скрипом скользили груженные углем фуникулеры.

– Экспрессивный монтаж, берет за живое, – ответил Алан.

– В чем притягательность кино, как не в приобщении к санкционированному и безопасному вуайеризму? Лица других – ради них и возможности за ними подсматривать люди и ходят в кино. А еще ради пейзажей, текстур и всяческих внутренних империй.

– Неплохо сказано, – вежливо кивнул Алан и взглянул на экран, где разными оттенками красного и коричневого пылали каньоны из классического вестерна Джона Форда «Она носила желтую ленту». – Ваше лицо как раз из тех других лиц. Подмывает спросить, кто вы, но, подозреваю, вопрос будет несколько абсурдным, поскольку мне знаком и образ, и актер.

– Вы верно узнаете и Кевина Спейси и сыгранный им персонаж, но перед вами все же не тот и не другой.

– Тогда кто?

– Можете называть меня Лестер или мистер Бёрнэм, но не зацикливайтесь, прошу вас, на этом, – улыбчивый клон Спейси повертел пальцем вокруг лица. – Это всего лишь фасад, интерфейс. Мы решили, что нам будет удобнее общаться, если перед вами будет знакомый визаж.

– А что за ним?

Снова улыбочка, теперь совсем сиропная:

– Узнаете, если наше взаимодействие будет углубляться.

– Взаимодействие?

– Да, взаимодействие. Первичный контакт успешно осуществлен. Следующий этап– начать взаимодействие на почве...

Лестер ненадолго задумался и спросил:

– Скажите, я ведь не ошибусь, если скажу, что вы до самозабвения любите кино?

– Если принять утрированность такого определения за допустимую условность, то да, самозабвенно, – небезоговорочно согласился Алан.

– Достаточно ли самозабвенно, чтобы взяться добровольно и добросовестно прилагать определенные усилия во благо собственно кинематографа и всего, чем он является?

– Смотря в чем эти усилия будут выражаться, Лестер.

– О, ничего противозаконного или предосудительного, – расслабленно махнул рукой Бёрнэм. – Тем более, что все будет происходить не в вашей привычной,так сказать, повседневной юрисдикции, определяемой вашим бодрствованием, аза ее пределами.– Вот как? То есть во сне?

– Не совсем во сне. Или, чего уж там, совсем не в нем. Синематека не является частью сна, в котором вы в данный момент пребываете в вашей физической, телесно обусловленной действительности, в вашей яви. Просто через ваш сон вы получили доступ в Синематеку.

– После того, как Синематека упорно вторгалась в мою голову? Вторгалась многократно, систематически, на протяжении долгого времени. Для чего, смею спросить?

Лестер чуть надул губы, потом растянул их в прежней улыбке. В этот момент киногалерея безлюдных пейзажей на гигантском экране закончилась кадром проселочной дороги посреди германской глубинки из «В беге времени» Вима Вендерса, и дальше опять потянулись портретные планы, начиная с томного лица Клодетт Кольбер из довоенного голливудского фильма.

– Постарайтесь принять две основополагающие вещи, – сказал Лестер. – Во-первых, не было другого способа выйти на вас иначе, чем через вашу голову и разворчивающиеся в ней сновидения. Во-вторых – оно того стоит. То, что вам будет предложено, вас увлечет. Уверяю.

– Хотите ли вы сказать, Лестер, что я вам нужен?

– Да, поскольку вы относитесь к определенному типу людей. Людей, которые обладают привлекательным для нас потенциалом и сами с большой вероятностью должны счесть привлекательным наш потенциал и интенции. Из такого рода смежностей часто складывается обоюдный интерес и взаимовыгодное объединение усилий.

– А если я не оправдаю ваших надежд на смежную обоюдность?

– Что ж, тогда вы сможете легко выйти из игры без всяких нежелательных для вас и нас последствий. Мы просто разойдемся.

– Означает ли это, что если я решу не принимать приглашения участвовать в упомянутой вами игре, то Синематека перестанет мне сниться?

– Именно так. Но я уверен, что вам не будет легко отказаться от того, что мы вам предложим. Заинтригованы?

Алан машинально поскреб макушку.

– Признаться, да, – ответил он, задержав взгляд на экране, с которого испуганно таращилась черно-белая Катрин Денев из «Отвращения» Романа Полански. – Так в чем суть дела? И вообще, у меня масса вопросов.

– Понимаю, понимаю, – сказал Лестер.

По лицу не то персонажа, не то сыгравшего его актера скользнула тень, будто в голову ему пришла нетривиальная мысль. Он достал из кармана штуку, похожую на пульт дистанционного управления покрупнее телевизионного,направил его вверх под углом и нажал пару кнопок. Вдоль дальней стены, вынырнув из темноты, вниз поползло нечто вроде лифта – небольшая платформа под округлым колпаком какого-то прозрачного материала. Было непонятно, на чем она держится: ни тросов, ни иных подъемно-спусковых приспособлений, словно устройство плыло на незримой воздушной подушке.

– Ух, ты, мило, – оценил Алан.

– Спасибо, мы стараемся. Давайте-ка немного прошвырнемся по этим владениям. Я слегка познакомлю вас с нашим учреждением и заодно обрисую возможные перспективы взаимодействия. И у нас к вам тоже, между прочим, имеются вопросы.

– Хорошо, готов выслушать и постараюсь ответить.

Прозрачный лифт беззвучно спустился к полу просторного помещения и тихо раздвинул створки. Лестер и Алан взошли на платформу, и после новых манипуляций с пультом подъемник пополз обратно по постепенно загибающейся внутрь здания дуге. Открылся общий вид на вестибюль, геометрические узоры на полу образовали пеструю мозаику, в которой, как надпись, скрытая за разноцветными фигурками и кружочками психологического теста, вырисовывалось какое-то слово. Через пару мгновений Алан прочел его: cinéma. Грот с экраном, по-прежнему мерцавшим кадрами классических и культовых лент, постепенно исчез из виду, потонув в темноте. Немногим позже мрак был уже везде вокруг, за исключением лифтовой кабины, освещенной вспыхнувшими лампочками на манер тех, что обрамляют зеркала в актерской гримерке. На чем точно держались эти лампочки, оставалось неясным – создавалось лишь впечатление, что они как-то были прикреплены к колпаку снаружи.

Ориентирующие приспособления вроде табло-указателя этажей или панели кнопок с цифрами в лифте напрочь отсутствовали, и Алан начал впадать в некое подобие сенсорной депривации. Его словно подвесили в средоточии первобытно-вековечной пустоты, прореженной искорками далеких звезд и угасающего под боком светила. Вспомнился кульминационный момент после глобальной катастрофы, потрясшей основы мироздания в «Бесконечной истории» Вольфганга Петерсена. Сделалось страшно. Не такой ли трансцендентный страх испытывает отягченная смертными грехами душа покойника, оказавшаяся перед входом в лимб без рамок и границ?

– Куда мы сейчас направляемся, Лестер? – спросил Алан, беспокойно покосившись на своего спутника. Тот стоял и мрачно теребил микрофон у правой щеки. – На средний уровень.

– Так темно...

– Сейчас уже зажжется большой свет, – успокоил Бёрнэм. – Мы почти на месте.

И действительно, стоило платформе плавно затормозить и остановиться, как снаружи кабины-колпака одновременно зажглись десятки источников света,равномерно заполнив все вокруг мягким сиянием. Глазам Алана открылось просторное эллиптической формы помещение с двумя уходящими в противоположных направлениях анфиладами. Каждая из них была оснащена двумя рядами массивных колонн и аккуратно забирала вбок. Алан решил, что это должно быть, те самые оконечности здания, расходившиеся в клин и придававшие ему С-образную форму.

– Доселе, как вы наверняка сообразили, мы находились в основании центральной части Синематеки. Сейчас же мы на среднем уровне, ровно в месте соединения правого и левого крыла.

– И что в них?

– А что обычно находится в Синематеке? – откликнулся вопросом на вопрос Лестер.

– Киноархив? – предположил Алан.

– Так и есть, браво.

– Большой киноархив?

– У нас богатейший кинофонд, содержащий практически все кинопроизведения, созданные человечеством.

Алан не удержался от некоторого сарказма:

– Ах, практически все? Значит, какие-то отсутствуют? Среди них, наверное, утраченные ленты?

– С утраченными как раз особенных проблем нет. Это там, у вас они утрачены, но не тут. Просто мы в своей деятельности имеем дело прежде всего с полнометражными, снятыми на целлулоидную пленку игровыми картинами.

– А как же остальные? Короткометражки, анимация, документальное кино, работы в цифровом формате...

– Ну, короткий метр в нашем фонде, безусловно, имеется, как и мультфильмы, но пока такое кино по большей части лежит мертвым грузом, мы с ним мало работаем, хотя и планируем однажды плотнее им заняться. То же самое с «цифрой» – до нее, надеемся, тоже дойдет очередь, пусть ныне объемы такого кино и растут, как на дрожжах. Под них, видимо, потребуются особые хранилища.

С двумя рядами серых колонн, слева от которых темнели тяжелые портьеры, а справа тянулись похожие одна на другую двери, обстановка этой части здания больше создавала впечатление аскетичного святилища, нежели монументального фонда или помпезного театра. Как если бы Кен Лоуч заменил Дарио Ардженто в режиссерском кресле и наспех переделал на компьютере изначально выбранную барочную декорацию, придавая ей более приземленно-пролетарский вид. Тут не было витиеватых форм, экранов на стенах и узоров на полу, а преобладали деловитая стерильность и строгая функциональность. Лестер-Спейси повел гостя вдоль левого крыла, в достаточно широком проходе между колоннами. 

– Чем же обусловлен такой избирательный подход? – поинтересовался Алан.

– Особенностями стандартных кинолент продолжительностью в среднем полтора –два часа. Это тот формат, с которым нам удобнее всего работать.

– И что именно вы с ними делаете?

– Храним, систематизируем, изучаем, задействуем в экспериментах, – улыбнулся Лестер.

– В экспериментах?

– Ну, мы в этом плане похожи на научно-исследовательский институт...

– Со своими научными сотрудниками?

– Да, вы верно представляете, что я тут всем занимаюсь совсем не один.

Алан повертел головой и вопросительно уставился на собеседника:

– Так никого же не видно.

– Увидите, – заверил Бёрнэм, галантно тронув козырек кепки, словно это был краешек шляпы эдвардианской эпохи. – В нашу деятельность вовлечен постоянный персонал и меняющиеся участники экспериментов. Количество их не особенно внушительно, но и малочисленным наш кадровый корпус не назовешь. А главное, нам нужно больше людей. Исполнителей.

– Оправданно ли мое ощущение, что меня вербуют, и я тут не первый такой?

– В общем, близко к истине. Хотя то, что вы полагаете вербовкой, еще только впереди.

– А кто... м-м-м... управляет этой... институцией?

– Скорее, не кто, а что – Идея.

Последнее слово прозвучало так многозначительно, что Алан понял, что его следует писать с заглавной буквы.

– Большая Идея, – продолжил Лестер, – сохранить, развить и приумножить кинематографическое наследие. Но вас, мне кажется, особо волнует вопрос, персонифицировано ли воплощение этой Идеи и какова структура управления настоящим учреждением. Я прав?

– Да, абсолютно.

– Могу сказать, что у нас функционирует нечто вроде коллегиального органа. И в нем председательствует одна неординарная личность, не имеющая ничего против того, чтобы ее именовали Синсео.

– Синсео?

– Да, Синсео – от слов cinema и CEO. Это тоже, по большому счету, условность. Но сейчас не об этом и об этом не сейчас. Для начала вам понадобится небольшая вводная лекция.

Они остановились у черной двери непритязательного вида. Лестер ухватился за ручку, потянул и пропустил гостя внутрь комнаты средних размеров. Комната напоминала компактную студенческую аудиторию, что хорошо согласовывалось с только что сделанным анонсом лекции. За легким тонконогим столом, установленным перед рядами пустых офисных стульев со спинками, скучал человек, как две капли воды похожий на французского актера Патрика Деваэра. Тот же субтильный, болезненный и в то же время не лишенный витальности молодой брюнет с растрепанными волосами и ямочкой на подбородке. Одет он был демократично – тесные темные джинсы и фиолетовая футболка.

– Привет, Франсуа, – сказал Лестер. – Это Алан, и он пришел послушать о принципах функционирования и целях Синематеки.

Франсуа-Патрик мгновенно ожил, как включенная лампочка.

– Рад знакомству, – весело проговорил он с галльским, как и следовало ожидать, прононсом.

– Взаимно, – кивнул Алан и улыбнулся.

При рукопожатии он отметил про себя реалистичность тактильного контакта с французом. В этот момент Лестер тронул гостя за плечо:

– Я вас на время оставлю. Франсуа изложит все, что вам сейчас будет полезно и достаточно знать. После чего мы, уверен, сможем продолжить.

Дверь за двойником героя «Красоты по-американски» закрылась, и Алан оказался наедине с двойником героя «Удара головой» Жан-Жака Анно и еще ряда французских фильмов, где одноименную роль исполняли, в частности, Пьер Ришар и почти тезоименитый Франсис Перрен.

– Я вас узнал, – заявил Алан. – Вы тот самый Франсуа Перрен. Футболист, авантюрист, ловелас.

Губы Франсуа сложились в обаятельную улыбку с чуть заметным налетом перверсивности.

– И еще недотепа. Не все, кстати сказать, узнают именно этот образ. Так что вы молодец.

– Благодарю, – ответил Алан, удивляясь тому, как быстро он установил связь, по большому счету, с неведомыми ему сущностями под личинами вымышленных людей, точно совпадающими с лицами людей реальных, создавших эти образы в кино. – Надеюсь, мсье Перрен, что вы как следует проясните мне мое и ваше положение. Потому как я, если честно, все еще пребываю в ошеломлении и непонимании, несмотря на то, что успел поговорить с вашим... э-э-э... коллегой.

– Конечно же, друг мой, – произнес Франсуа и указал на ряды кресел. – Присаживайтесь, выбирайте любое место.

Алан занял кресло в первом ряду, подвинув его поближе, и в волнении уставился на Деваэра, немного нелепо смотревшегося в качестве лектора.

– Ну что же, – сказал Франсуа и щелкнул пальцами. – Пожалуй, начнем вот с чего...