Глава X
Быть раздвоенным в своем бытии, живя разными жизнями, можно по-разному. Можно делать это, как Человек-паук, герои вселенной Бэтмена или какой-нибудь другой комиксовый персонаж, воплощающий собой древний архетип оборотня и воспроизводящий собственным оборотничеством модель раздвоения в духе стивенсоновских доктора Джекила и мистера Хайда. Иными словами, в одной ипостаси, обычно дневной, раздвоенный субъект предстает респектабельным джентльменом или заурядным обывателем, в другой же, обыкновенно под покровом ночи, грозным фантомом бродит по улицам и крадется по крышам, наводя ужас на преступный элемент или, с точностью до наоборот, кошмарит добропорядочных жителей, выпуская на волю своего внутреннего демона. Причем выпускать демона не обязательно с буквальными телесными трансформациями, достаточно переодевания и маскировки в стиле, скажем, так никем и не пойманного Джека-потрошителя, который был просто идеальным комиксовым злодеем. Такой тип раздвоенности проистекает из внутреннего дробления личности, вызванного некими мощными причинами, на более или менее независимые идентичности, проявляющие себя отдельно друг от друга, но через одно и то же физическое тело. Обычно подразумевается, что в таком случае амбивалентный индивид оперирует в рамках очерченного места действия – в каком-либо городе, селе, графстве, области, стране и так далее. Что до другого типа раздвоенности, создающей условия для жизни в разных ипостасях, то в нем отсутствует акцент на ярко выраженную двуликость субъекта (вплоть до того, что двуликости и оборотничества как таковых попросту не остается), как отсутствует и привязка к конкретному неизменному топосу. Такое положение вещей означает, что двойное существование определяется возможностью субъекта, как в фэнтези-романах Стивена Кинга, переходить из одних пространственно-временных координат в другие и возвращаться обратно, ведя в них, по сути, параллельные жизни.
Случай Алана, после «Каникул господина Юло» совершившего еще несколько вылазок в заэкранье, относился ко второму типу экзистенциальной амбивалентности. Его ситуация предполагала, что основное, «первичное», фундаментальное бытие субъекта лишено четкого, идущего дальше туманных психических представлений и воспоминаний осознания того, что происходит в его «вторичном», параллельном существовании, каковое ведется, будучи инициируемым и направляемым не им самим, а иными силами, из-за пределов его бодрственной жизни. Содержание сновидчески опосредованных и отформатированных, но выходящих куда-то дальше, за онирические границы (но не обратно в явь) посещений Синематеки и осуществляемых оттуда синервенций оставалось вне ведения бодрствующего Алана, продолжавшего жить в ординарной, привычной, глубоко материальной повседневности. Собственно же личность молодого человека нисколько не менялась в зависимости от онтологического режима – в обоих состояниях она была одна и та же, что коренным образом и отличало казахского вернонца от комиксовых оборотней. Мыслил и действовал он одинаково, исходя из одних и тех же внутренних установок, как по одну сторону сна (в обреале), так и по другую (в Синематеке и диегетических пространствах), то есть в обоих (или, точнее, во всех трех) упомянутых измерениях.
Закономерно или нет, но всякий раз, попадая в тот или иной фильмический мир транзитом через «синематечный хаб», американский резидент казахстанского происхождения стал невольно задаваться вопросом, сравнимым по мировоззренческой значимости с пресловутым основным вопросом философии. Что на самом деле первичнее и реальнее: жизнь в так называемом материальном мире, или – парадоксальным образом – жизнь в заданных кинематографическими произведениями континуумах? А, может быть, реальнее всего она в Синематеке, в странной промежуточной зоне между двумя этими внешне похожими, отражающимися одна в другой, но отнюдь не совпадающими системами организации времени-пространства? Где полноценнее существование: в бодрствовании телесно-земной действительности с ее ограниченной картиной мироздания (о синервенциях-то Алан здесь не помнил напрочь), в «центре управления полетами» с его подготовкой к кинотрипам через открываемые порталы или же в неведомых астральных далях (где Алан как раз хорошо помнил и обреал, и себя в нем, и Синематеку), чья физическая вещность по ощущениям мало уступала вещности «первичной» жизни?
И выходило, что именно во «вторичной» жизни (Синематека и диегесисы), вроде бы прикладной по отношении к обреалу, производной от него, перед молодым человеком была шире, ярче и весомее развернута карта субъективного опыта, соотнесенного с объективным бытием. Условно «бессознательное», сновидческое состояние если и не оказывалось на деле более осознанным и осмысленным, чем превалирующее дневное существование Алана, то выводило его разум и чувства к рубежам, за которыми онтологические осознанность и осмысленность имеют куда большую полноту. Как следствие, в самом факте этого превалирования дневного внеонирического существования он, сталкиваясь ночами с потрясавшей своей широтой и вариативностью картиной жизнеподобных ситуаций, уже не мог быть уверен.
Более того, сомнению можно было подвергнуть и собственно незыблемую, казалось бы, аксиому, что бодрственная жизнь Алана, как и у любого человека, занимает на порядок больше времени, чем жизнь сновидческая. Подвергнуть сомнению по той причине, что в ходе посещений Синематеки (транзитом через сны), каковых посещений случалось в среднем не более двух в неделю, при подготовках к синервенциям и их осуществлении время текло совсем иначе, чем в обреале. Оно спрессовывалось таким загадочным образом, что Алан успевал прожить, без особого преувеличения, отдельные маленькие жизни в не слишком отличавшемся от «настоящей» жизни диегесисе того или иного фильма. И в этом таилась сокрушительная притягательность синервенций.
Кураторы, через которых осуществлялись броски в киноленты, всякий раз менялись. Лестер Бёрнэм более не появлялся, и его место поочередно занимали другие проекции, похожие, почти по Фрейду, на продукт сгущения вследствие сочетания черт киношного героя и изображающего его актера. Герои же были разные и как будто ничем не связанные между собой, кроме прямых отношений в своих сюжетах с криминальным миром: менеджер Фун Сэй, сыгранный Чу Конгом у Джона Ву в поэтическом гангстерском боевике «Убийца», шериф Орсона Уэллса из его же «Печати зла», Пэм Грир – протагонистка blaxploitation-детектива «Коффи», икона нуара Уолтер Нефф в исполнении Фреда Макмюррея из «Двойной страховки», и, наконец, шизанутый фотожурналист Деннис Хоппер, известный по «Апокалипсису сегодня». Фильмы для трипов выбирал сам Алан из предложенного ему реестра по дюжине наименований в каждом. И всякий раз назубок знающая свое дело и попирающая законы гравитации «кладовщица» Барбарелла уверенно доставала затребованную круглую коробку с кристаллами, а Минго с Фанти у себя в проекционной будке ловко запускали переданный им фильм.
Вслед за своим синервенционным дебютом Алан побывал в «Квартире» Билли Уайлдера, «Алисе в городах» Вима Вендерса, «Трудностях перевода» Софии Копполы, «Простой истории» Дэвида Линча и «Игле» Рашида Нугманова. Первый фильм из этого набора дал ему возможность побродить по сумрачно-деловитому, еще не сбросившему с себя мрачных нуарных теней пятидесятническому Нью-Йорку. Второй, будучи образцовым роуд-муви, подарил тихое путешествие по Голландии и ФРГ, каким оно могло быть в первой половине семидесятых, но Алан ограничился недельным (если тут уместно говорить «ограничился», все-таки целая неделя за одну «обреальную» ночь!) турне по закоулкам западноевропейских городов, замерших в глухой саморефлексии. Третий в списке фильм развернул перед синервентом локации приятно-сдержанного, подернутого романтической дымкой Токио разгара эпохи глобализации, являвшие собой нечто вроде декадентского памятника эмоциональной и консьюмеристской пресыщенности рубежа тысячелетий. Четвертый окунул в фермерскую глухомань Айовы и Висконсина – тех краев Америки, дух и фактура которых не были Алану совсем уж в новинку и которые с конца девяностых (время действия самой неожиданной работы Линча) крупных изменений не претерпели. Наконец, пятую картину, снятую в родной Алма-Ате периода горбачевской перестройки, он посетил из соображений, которые легче всего было назвать ностальгическими, если бы это не было слишком грубым упрощением. По понятным причинам трип в «Иглу» оставил в нем наиболее глубокий след.
В силу принадлежности к поколению, повзрослевшему уже в постсоветские годы, Аланбай не мог достаточно четко помнить город, ныне неофициально именуемый южной столицей Казахстана, каким он был во второй половине 1980-х годов. При мизере эмпирических знаний об Алма-Ате той поры укоренившийся в его голове образ позднесоветского «города зеро» в немалой мере сформировался именно под влиянием «Иглы» – истории, скомпонованной Нугмановым из подобранных с определенным умыслом знаковых алма-атинских виньеток и обрывков аудиосопровождения передач советского телевидения. Алану всегда казалось, что примерно по тому же принципу Ридли Скотт мастерил из визуальных кусочков, в том числе рукотворных, европейских, американских, азиатских мегаполисов, накладывая на это чистой воды визионерство усиливавшие поразительный эффект внеземные джазовые медитации Вангелиса, свой киберпанковский Лос-Анджелес 2017 года. Подобный подход, а также присутствие легендарной фигуры Виктора Цоя, под чьи песни, среди прочего, Алан рос и мужал, превратили «Иглу» в одну из его самых любимых кинолент. Отправляясь в североамериканскую terra incognita, он забрал с собой, как путешественники или астронавты забирают горстку родной почвы, видеодиск с этой казахфильмовской жемчужиной. Позднее, переведя кино в адаптированный формат, он показал его приятелям-киноманам в целях ликбеза и изучения реакции искушенного американского зрителя. Картина произвела впечатление, и Алан с интересом слушал отклики Маркуса, сравнившего главного героя с Райаном Гослингом из «Драйва» Николаса Виндинга Рефна, и Бобби, увидевшего в нем родство с крутыми гонконгскими парнями из боевиков Джонни То, которых обычно играли ребята вроде Энди Лау и Ника Чуна, что не было, пожалуй, лишено смысла.
Диегетическая восьмидесятническая Алма-Ата оказалась единственным из перечисленных миров, в котором Алану не было нужды изображать японца (или американца азиатского происхождения, как в копполовском Токио), и где он мог без проблем органично слиться с толпой и говорить на всюду звучавшем здесь русском или казахском. С немым восторгом Алан подметил, что урбанистическая топография «Иглы», несмотря на существенные авторские вольности, в основном соответствует тому, что имело место в обреале (все-таки Нугманов не ваял, в отличие от Скотта, научно-фантастическое произведение), и успел всласть побродить по городу. Прогулки по Парку культуры и отдыха имени Горького и примыкающему к нему алма-атинскому зоопарку, катание на коньках по льду высокогорного катка Медео, излюбленный и прекрасно знакомый ему спуск вниз по наклонным проспектам Сейфуллина или Фурманова (которому в силу ограниченности данного диегесиса 1988 годом не грозило переименование, в прискорбной действительности случившееся незадолго до отъезда Алана из страны) – все это отдавало не симуляцией, но духом подлинной реальности, оборачиваясь тем самым эффектом «машины времени», помноженным на атмосферу туристической поездки.
По прибытии в «Иглу» синервент с легкостью, посетив арендаторскую толкучку на улице Пастера (которую в обреале он знал уже под именем Макатаева), снял квартиру в центре города. Поскольку он хорошо знал криминальную подоплеку сюжета и твердо усвоил урок «Каникул господина Юло», Алан изо всех сил старался держаться насколько возможно нейтрально и повсюду соблюдать максимальные предосторожности. Днем он посещал общественные места, с наступлением сумерек возвращался в квартиру, где погружался в чтение купленных в уличных киосках газет вроде «Вечерней Алма-Аты» и «Огней Алатау» и журналов вроде «Простор» и «Жулдыз» (и это были полноценные, хотя и не без отдельных странновато выглядевших материалов, номера изданий), а также смотрел по черно-белому телевизору четыре доступных телеканала. Еще он баловался жигулевским пивом производства алма-атинского пивзавода №1 с солеными сушками и поглощал бутерброды с вкусной, не в пример той, что он едал в новом столетии, крупнокалиберной вареной колбасой (за которой, правда, пришлось выстоять почти трехчасовую очередь). Героев Виктора Цоя, Петра Мамонова, Александра Баширова и других двигателей фильмического нарратива «Иглы» за те пять дней, что он провел в старой Алма-Ате, как Марти Макфлай в рок-н-ролльном Хилл-Вэлли, он видел лишь раз. Как-то, заглянув в упомянутый парк Горького, он случайно подглядел, как ключевые персонажи нугмановского кинохита тусовались с какими-то девушками у скамейки близ пышной розовой клумбы (ни этой сцены, ни девушек в фильме не было и близко).
Там же Алану показалось, что среди диегетических звуков он улавливает – не ушами, а как бы кожей, самой поверхностью тела, какие-то тонкие акустические вибрации. Что-то подобное ему доводилось отмечать в «Квартире» и «Алисе в городах», но тогда он не обратил на это большого внимания, списав все в одном случае на многоголосицу нью-йоркских шумов, а в другом – на необъяснимое вторжение причудливой ноты в симфонию скитаний элегического киноопуса Вендерса. В Алма-Ате же повторившиеся странные модуляции заставили исследователя насторожиться, и он принялся напряженно вслушиваться. И скоро понял, что волны усиливаются при приближении к скамейке, занятой Моро (протагонистом картины в исполнении Виктора Цоя) и компанией. Совсем близко к главным героям фильма синервент подходить не рискнул. Позже те разошлись, но вибрационный фон остался. Алану захотелось поискать его источник, который находился, по-видимому, где-то неподалеку, в районе между аттракционами и расположенным на парковой территории кинотеатром «Родина». Однако близилось время закрытия парка, и синервент, преодолевая авантюристский зуд, подталкивавший его спрятаться на территории и, как бывало в юности с друзьями, послоняться вдоль темных аллей, под шепчущими дубами и среди закрытых на ночь объектов вроде аттракционов и детской железной дороги, поспешил к выходу. Он миновал массивные кованые ворота, вмонтированные между высоких колонн сталинского типа, после чего прогулялся пешком до съемной квартиры, которая находилась в пяти кварталах от парка. На следующий день волнительный визит Алана в искусственный, но такой живой и достоверный срез милого его сердцу города заканчивался.
Никаких достойных упоминания эксцессов в «Игле» не случилось, равно как и в других фильмах – за исключением «Трудностей перевода», самой, по всем внешним параметрам, безопасной и безобидной ленты из обозначенной пятерки. Списать возникновение тревожной ситуации на потерю бдительности было нельзя, потому что Алан делал все согласно предписаниям и «близкими контактами третьей степени» совершенно не увлекался. Однако непонятно почему молодой человек привлек к себе внимание на улице и был препровожден в полицейский участок, где его пару часов прощупывали на предмет вероятного шпионажа в пользу заграницы и связей с неким преступным синдикатом, любившего привлекать к своей подпольной деятельности иностранцев.
В соответствии с заготовленной на такой случай легендой, Алан поведал не слишком церемонившимся с ним японским детективам личную историю, которая отличалась от его подлинной биографии главным образом тем, что у него имелось гражданство США. Он спокойно предъявил взятый с собой в миссию американский паспорт, а оружия, по счастью, у него при себе не было: «кольт», выданный ему куратором миссии с лицом зрелого Дениса Хоппера, хранился в чемодане в номере гостиницы, в которую и выводило трансферное окно. Токийские копы как будто поверили и отпустили его, но позже Алан заметил за собой слежку и был вынужден, бросив все, удирать к открытому в гостиничном коридоре порталу. Вскоре с чувством глубокого облегчения он запрыгивал обратно в мягко трепещущий над полом прямоугольник. Ему сделалось не по себе от мысли, что с ним стало бы, задержи его японские правоохранители (чья брутальность заставляла предположить, что дело происходит не у Софии Копполы, а в диегесисе, созданном Киндзи Фукасаку или Такэси Китано) на продолжительный срок без доступа к окну.
– Да, вот вы и опять на личном опыте убедились, что синервенция – вещь труднопредсказуемая, – прокомментировал Аланов рассказ фотокорреспондент, фанатеющий от полковница Курца. – Никогда не знаешь наверняка, какой может оказаться реакция на синервента со стороны диегетического сообщества или его отдельных представителей.
– Вот уж точно.
Куратор жевал хот-дог, сидя в плетеном кресле.
– Был у нас один случай, – сказал он с набитым ртом, – когда наш человек синервировался в «Мой ужин с Андре» Луи Малля. По всем признакам чудесный и безобидный разговорный фильм, где все действие, если его так можно назвать, протекает в манхэттенском ресторанчике за умной беседой двух воспитанных образованных персонажей. Никакой особенно острой подоплеки, надрыва, едкой сатиры, шпилек и тому подобных вещей. Внутри ресторана все и впрямь было спокойно и миленько, но вот снаружи... Как только синервент вышел на улицу, на него было совершено нападение, немотивированное по всем признакам.
– И кто его совершил?
– Обыкновенный прохожий! Достопочтенный, респектабельного вида горожанин. Внезапно набросился, повалил на тротуар, принялся душить. И, что было еще страшнее, никто из очевидцев не мешал агрессору! Окружающий народ просто стоял и смотрел, как нью-йоркский джентльмен, обезумев, душит человека.
– И чем все кончилось? – спросил Алан, когда Хоппер умолк и выразительно на него уставился.
– Синервенту пришлось пристрелить нападавшего. Прилюдно.
Куратор сложил пальцы правой руки пистолетом и произвел серию характерных звуков – «пух-пух-пух».
– Но это не все, – продолжил он. – Когда началась пальба, свидетели сначала разбежались кто куда, попрятались, но затем также попытались наброситься на нашего человека. И если бы не окно перехода поблизости, ему бы несдобровать. Он с громадным трудом успел прошмыгнуть к порталу и покинуть негостеприимную реальность. А унося ноги, заметил, что среди нападавших был Андре собственной персоной – вместе со своим интеллигентным собеседником из ресторана.
Алан задумался.
– А как вы убедились в подлинности этой истории, – спросил он. – В смысле, если синервент там был один, кто все это наблюдал, чтобы подтвердить?
– Восхитительный вопрос! – щелкнул пальцами куратор.
Он поднялся, стряхнул с жилетки крошки съеденного хот-дога и, слегка пританцовывая, вплотную подступил к Алану, заглянул ему в лицо. Молодой человек увидел перед собой настоящего, казалось бы, индивида – аутентичный Деннис, черт его дери, Хоппер, в образе фотографа из классического кино Копполы-отца. И все-таки это был и не голливудский актер, и не сыгранный им герой, а кто-то иной. Или что-то иное.
– Мы знаем подробности этого инцидента потому, что синервент был в том диегесисе не один.
– Не один?
– С ним были партнеры. Собственно, это они застрелили нападавшего. Видите ли, нами разработаны более совершенные подходы к организации и осуществлению синервенций. Я, в частности, имею в виду коллективные синервенции.
– В каком смысле коллективные? – Алан разинул рот одновременно от неожиданности и очевидности посыла, до которого он досадным образом не додумался.
– В буквальном – когда в фильм входит несколько синервентов, дабы действовать там сообща. Более того, именно коллективные миссии являют собой основную форму организовываемых нами синервенций.
– Значит, такое возможно?
– Да мало сказать возможно, это желательно, а порой и необходимо – там, где в одиночку синервенту не справиться.
– Не справиться с чем?
– Не справиться с чем?
– Вот! – поднял указательный палец Хоппер. – И снова хорошо, что вы задали правильный вопрос. Мы обычно дожидаемся, когда сам испытуемый, а вы, думаю, достаточно сообразительны, чтобы отдавать себе отчет в том, что вы пока именно испытуемый, сам начнет активно интересоваться, так сказать, расширенными опциями и собственно целями Синематеки.
– Да-да, я интересуюсь, но мне всякий раз дают понять, что всему свое время. А по поводу целей – они, как я уловил, носят исследовательский характер.
– Так и есть, они исследовательские. И после того, как вы приобрели ряд начальных синервенционных навыков и изъявляете желание продолжать... э-э-э... вы ведь изъявляете? – куратор сощурил глаза.
– Разумеется, – подтвердил Алан.
– Прекрасно. Так как вы теперь обладаете первичными навыками и выражаете желание углубить процесс, вы можете быть посвящены в суть наших основных приоритетов. В общем, вам не помешает еще одна пояснительная лекция.
– Как в прошлый раз с Франсуа Перреном?
– Что-то наподобие этого. Но, во-первых, лекцию на сей раз прочтет не Франсуа. А, во-вторых и в-главных, вместе с вами ее прослушают еще несколько кандидатов.