Глава XI

Нового этапа вербовки в виде лекции, направленной на углубление связей с Синематекой, Алану пришлось ждать еще с полмесяца (и не подозревать об этом в своей обычным образом осознаваемой жизни), в течение которых организаторы трансцендентных кинотрипов не выходили на связь.

Зато снова дал о себе знать Монти.

Посреди обыкновенного рабочего дня, во время обеденного перерыва Алану позвонили из управления шерифа Вернона и предложили явиться следующим утром для беседы в отдел по делам миграции. На работе он согласовал вопрос с начальством и в назначенное время пришел в офис, где его принял помощник шерифа.

– Мистер Тусупов…

– Можно Аланбай или просто Алан.

– Я бы предпочел официальное обращение, по фамилии, – сухо сказал Монти.

– Как вам угодно, – пожал плечами Алан.

– Так вот, мистер Тусупов, у вас есть предположения, почему вас сюда пригласили?

– Нет, не имею представления и не стану гадать. В чем дело, офицер?

Монти нахмурился, достал из ящика стола какую-то папку. Бросил ее перед собой на стол, раскрыл, зашелестел подшитыми к делу листами.

– Вы ведь в курсе, мистер Тусупов, что в нашем округе на управление шерифа возложены и вопросы миграционной политики, не так ли?

Алан настороженно кивнул.

– Вы состоите на учете соответствующей службы в связи с тем, что имеете статус лица, временно проживающего и работающего на территории штата Канзас, где вам ориентировочно предстоит пребывать по меньшей мере ближайшие несколько месяцев.

– Все верно. Мое пребывание здесь полностью легитимно и основано на положениях официальной миграционной программы правительства Соединенных Штатов.

Монти улыбнулся такой ядовитой улыбкой, что Алану почудилось, будто промеж передних зубов помощника шерифа мелькнул раздвоенный змеиный язык.

– Боюсь, все не так просто, мистер Тусупов.

– Что вы имеете в виду?

– Условия программы, на которую вы ссылаетесь, оговаривают ваше прибытие и местонахождение, но не гарантируют незыблемость вашего положения. Дело, видите ли, в том, что у властей округа и штата могут возникнуть обоснованные сомнения в целесообразности вашего пребывания в данной юрисдикции. Согласно последним рекомендациям, разработанным и завизированным на федеральном уровне, статус мигрантов, находящихся в стране с 2006 года, будет подвергнут тщательному пересмотру, – Монти сделал паузу и снова змеино ухмыльнулся, – с целью выявления лиц, которые не имеют достаточных правовых и, я бы сюда еще добавил – моральных оснований находиться на территории Соединенных Штатов. Работа с соответствующей категорией лиц в каждом округе возложена на местные органы правопорядка. То есть в настоящей ситуации на наше управление.

Повисла тишина. Алан попытался выдавить улыбку, но смог только озабоченно насупиться. Монти, чувствовалось, испытывал удовольствие от достигнутого эффекта.

– Чего конкретно вы от меня хотите? – наконец осведомился обладатель пошатнувшихся социально-юридических позиций.

– Да пока что ничего. Вы же, насколько я понимаю, трудоустроены и не замечены в совершении каких-либо правонарушений, а это пункты – среди ключевых требований программы. Мы всего лишь официально извещаем вас о том, что ваша правосубъектность отныне коренным образом изменилась. Вы теперь не лицо, официально пребывающее в этой стране в расчете на дальнейшую натурализацию, а лицо, статус которого будет находиться на рассмотрении нашим управлением вплоть до принятия окончательного решения. О каковом решении вы будете, само собой, незамедлительно уведомлены.

Алан видел издевку в глазах Монти и отдавал себе отчет, что тот преследует цель нащупать и использовать любую мало-мальски удобную зацепку, которая позволит лишить казахстанского вернонца почвы под ногами. Твердой американской почвы.

– И что же может заставить вас принять решение не в мою пользу? – спросил Алан, стараясь сохранять хладнокровие.

– Предстоящий анализ вашего дела, соответствующие запросы и консультации покажут, каковы ваши шансы. Если за вами нет ничего откровенно противозаконного, то они повысятся. Однако если скрупулезное изучение вашей биографии и текущей деятельности выявит наличие аспектов, в отношении которых правительство и народ Соединенных Штатов намерены в самом ближайшем будущем снизить уровень терпимости, приблизив его к нулевому, то ваше дальнейшее нахождение здесь будет считаться неприемлемым.

– И что это означает?

– Мы оставляем за собой право принять определенные прямые меры.

– Вы имеет в виду депортацию?

– В общем, да. На практике это будет выражаться в вашей неминуемой высылке туда, откуда вы прибыли.

Алан молчал и старался найти в лице Монти хоть каплю участия. К своему удивлению, он эту каплю нашел. Внутреннее злорадство во взгляде правоохранителя пропало, как вспыхнул и погас страшный свет в глазах старого Бильбо Бэггинса, с вожделением гладившего Кольцо Всевластья в экранизации «Властелина колец». Перед Аланом появился обычный американский парень, который хотел помочь. Его тон изменился:

– Вот что я вам скажу, мистер Тусупов – не в протокольном, а неформальном порядке. Я вижу, что вы связываете свое будущее с Америкой, и догадываюсь о серьезности ваших мотивов искать счастья в нашей стране. И я могу посодействовать вам советом. Думаю, у вас не возникнет непреодолимых затруднений с осуществлением ваших заветных планов, если вы смените место проживания, а именно – штат. Поэтому советую вам в самое ближайшее время перебраться куда-нибудь на Северо-Запад, например, или на Восточное побережье. Там вам наверняка будет проще. А тут, понимаете… Нашему управлению дали отмашку сверху на ужесточение миграционного режима – это требование времени.

– Понимаю, но здесь у меня работа, планы, – запротестовал Алан.

– Имейте в виду, новая повестка уже активно воспринимается властями всех округов вроде нашего, и менее дружественные к мигрантам процедуры уже вовсю берутся на вооружение. Когда эта волна по-настоящему дойдет до Вернона, вы наверняка окажетесь среди первых, кого отсюда вежливо, но твердо попросят. И вот в таком случае вы уже вряд ли где-нибудь сумеете зацепиться за свою американскую мечту. Но в каком-нибудь более отдаленном и более либеральном штате вы, полагаю, сумеете осесть без неподъемных нервных и прочих затрат.

– Следует ли сказанное вами понимать как недвусмысленное указание на то, что здесь у меня нет перспектив?

Монти молча кивнул, и сердобольность медленно сошла с его лица. Глаза помощника шерифа снова сделались холодными и жесткими.

– Уезжайте, мистер Тусупов. Настоятельно рекомендую. И лучше не теряйте времени, потому как скоро с большой вероятностью будет поздно пытаться выскочить из-под этого катка.

Алан вспомнил свои разговоры с одним местечковым чином в Казахстане, которые отличались меньшей куртуазностью, но смыслово сильно походили на нынешнюю беседу, и стиснул зубы.

– А вы понимаете, мистер Доусон, что ваши слова сильно отдают произволом?

Черты Монти начали наливаться багрянцем, особенно заметным на его бледной коже.

– Я только что посоветовал вам очень дельную вещь, – прорычал он, оскалившись. – А вот что я вам, напротив, не советую, так это разговаривать со мной в таком тоне. Не советую и не позволю. Обвиняя представителя власти в предвзятости, вы здорово рискуете. Не давайте мне дополнительной мотивации отнестись к вашему делу с той степенью принципиальности, при которой вам точно не будет суждено осуществить что-либо из ваших грандиозных планов по освоению нового фронтира.

Интонации помощника шерифа приобрели неприкрыто угрожающий характер и словно нагоняли тучи прямо в рабочий кабинет. Казалось, что прямо над головой громыхнет гром и с потолка сверкнет молния, чтобы поразить Алана, повергнув его в бездну, как скалу с прикованным к ней Прометеем в финале красочного советского мультфильма по мотивам греческих мифов. В этот момент дверь открылась, и в кабинет вошел шериф Карл Фредриксен. Это был коренастый потомок датских переселенцев хорошо за шестьдесят с широким, чисто выбритым, умеренно морщинистым и обветренным лицом и сильно поредевшими, некогда темно-рыжими волосами, выглядывавшими из-под под замшевой шляпы.

– Привет, ребята! – хрипловатым баритоном бросил Карл, обращаясь и к своему помощнику, и к Алану. – Что за дела, Монти?

Шагнув к стеллажу у окна, шериф достал какую-то папку, заглянул в содержимое.

– Мы как раз закончили с мистером Тусуповым, сэр, – отозвался Монти, с лица которого мигом исчезла инфернальность. Теперь это был дружелюбный, внимательный, добропорядочный блюститель закона, чтущий и дух его, и букву. – Разъяснил ему суть новых требований.

– Понятно. Как поживаете, мистер Тусупов? – обратился шериф к Алану.

– Спасибо, мистер Фредриксен, все отлично, если не считать, что меня угрожают вышвырнуть из Вернона.

– Как так? – вскинул брови Карл и внимательно поглядел на Монти. – Да нет, мистер, это у помощника Доусона такой юмор. Так ведь, Монти?

– Сэр, давайте я вам позже изложу существо вопроса, – проговорил Монти, метнув на мигранта быстрый злобный взгляд. – Я тут вник поглубже в материалы этих свежих положений из федерального центра и могу, наконец, резюмировать суть. Там любопытные рекомендации. Считаю, что их следует воспринимать как директивы. Кстати, вы свободны, мистер Тусупов. И помните, о чем мы с вами говорили.

Алан вышел из управления шерифа с ощущением, что он снова на просторах постсовка, где в глазах рядового обывателя между понятиями «полиция» и «беззаконие» установилась связь, местами неразрывная и гармоничная. Монти толсто намекал, что уроженцу Центральной Азии лучше подобру-поздорову проваливать не просто из города, а вообще из штата. Это до боли было похоже на неприкрытое предложение Алану заткнуться, исчезнуть или даже валить из страны, данную одним мордастым служителем Фемиды в качесте реакции на его попытки добиться правды в суде после того, как родные правоохранители грубо попрали его право на беспрепятственное предпринимательство, а затем и гражданское и личное достоинство.

Малое предприятие по выпуску бумажных салфеток, на пару с приятелем-компаньоном открытое Аланом в алматинском регионе, вскоре после того, как дела поползли в гору и бизнес начал стабильно приносить ободряющий своими размерами доход, стало бесконечно подвергаться придиркам со стороны надзорных структур от налоговой инспекции до городских экологов. Жизнь подразумевала, что систематическая дача взяток в страждущие руки проверяющих поможет существенно снизить частоту наездов, но в таком случае выручка предпринимателей становилась смехотворной и даже норовила перескочить в минус. А самое главное, чувство унижения и возмущения, усиленное циничным отношением и поведением суда (который, кажется, тоже интересовала лишь мзда), вынудило бизнес-партнеров свернуть потенциально успешное и далеко идущее начинание. Они пробовали апеллировать в суды высшей инстанции и добивались огласки случая через СМИ, но поняли бесполезность усилий вследствие тотальной коррумпированности судов и отсутствия независимых СМИ. Вдобавок оба столкнулись с угрозами, носившими недвусмысленный характер. Ситуация, в конце концов, сыграла роль катализатора решения Алана, частично эмоционального, частично рационального, покинуть родину. Теперь же выходило, что и в Америке во избежание худших осложнений молодому человеку предлагалось не упорствовать и смириться. В данном случае – проваливать, словно это он правонарушитель, а не тот, кто оказывает на него давление.

Незадолго до отъезда на новый для себя континент Алан посмотрел фильм Cut иранского режиссера Амира Надери, который предлагал радикальную трактовку понятия «cut» («нарезка», «монтаж»), обыгранного в ряде киномански ориентированных работ вроде Short Cuts Роберта Олтмена и Final Cut Доминика Ансиано и Рэя Бёрдиса. Главному герою, японскому синефилу в буквальном смысле, очень жестоко и натуралистично, в соответствии с утвержденным расписанием, били морду лица, чему тот не сопротивлялся, потому что таково было условие игры. Синефилу долженствовало по-самурайски выстоять, вынести избиение, на чем он и был сосредоточен, а силы ему давали имена великих режиссеров и названия классических картин, которые он проговаривал, как слова буддийской мантры. Мощная метафора стоицизма независимого искусства в стесненных, сопряженных с прямой агрессией условиях, Cut в понимании Алана наполнялся своим персональным содержанием, интимным и сокровенным. Особенно в свете того, что Надери был во многом такой же, как и Алан, эмигрант, беглец из деспотической системы. Да и истязаемый японский энтузиаст киноискусства, собиравший знакомых и соседей на крыше высотки для импровизированных показов старых картин Бастера Китона и Франсуа Трюффо, временами казался ему если не альтер-эго, то духовным братом уж точно.

Выходя из управления шерифа Вернона, Алан еще раз вспомнил этого героя, который не сдался. Что-то глубоко внутри молодого человека взбунтовалось против прессинга Монти Доусона, принуждавшего его выбрать более простой и очевидный путь. Он пообещал сам себе, что на этот раз не поддастся на угрозы, чего бы это ему не стоило.