ГЛАВА 29.

10 октября 1986 года. Нью-Йорк. Хостел и дайнер. Вечер.

Макс ковырял вилкой остывший бургер.

Бургер был никакой. Булки — размокшие от жира, котлета — резиновая, сыр — пластиковый. Но Макс всё равно ел, вернее, делал вид, что ест. Ему нужно было занять руки. И глаза. И мысли.

Он сидел у окна в круглосуточном дайнере через дорогу от хостела. Заведение было из тех, что никогда не закрываются, потому что посетителям всё равно, который час, а официанткам — тем более. Пахло фритюром, старым кофе и хлоркой — этой вездесущей смесью, которая въедается в одежду за пять минут и не выветривается до следующей стирки. Лампы дневного света жужжали под потолком, и одна из них ритмично мигала, отбрасывая на стол прерывистые тени.

Макс не смотрел на еду. Он смотрел в окно.

За мутным стеклом, под мелким моросящим дождём, стояли двое. Лиам держал зонт — старый, чёрный, с погнутой спицей, — и наклонял его в сторону Эммы, хотя сам уже промок насквозь. Эмма что-то говорила, и её губы двигались быстро, нервно. Лиам слушал и время от времени кивал. Потом она замолчала, и они просто стояли — не касаясь друг друга, но и не отстраняясь, — как два магнита, которые ещё не решили, будут ли они притягиваться или отталкиваться.

Макс ткнул вилкой в остатки бургера. Есть расхотелось окончательно.

— Ты пялишься на них уже десять минут, — сказала Дженни, сидевшая напротив. Она не подняла головы от дневника Марты, но уголок её рта дёрнулся — то ли усмешка, то ли спазм.

— Я не пялюсь. Я смотрю.

— Это одно и то же.

— Нет. «Пялиться» — значит, быть навязчивым. А я просто... наблюдаю.

— Завидовать называется, — пробормотал Артур, не глядя на него. Он крутил в пальцах солонку, и соль просыпалась на столешницу тонкой белой дорожкой.

Макс хотел огрызнуться — и не смог. Потому что это было правдой. Он завидовал. Не Эмме. Не Лиаму. А тому, что между ними было. Тому, как они стояли под одним зонтом, как Лиам наклонял голову, чтобы услышать её шёпот, как Эмма поправляла воротник его куртки — машинально, не осознавая, что делает. Этого было мало — и этого было невыносимо много.

Макс никогда не стоял под зонтом с девушкой. Он вообще редко думал о девушках — в его жизни было слишком много ножей, теней и бессонных ночей, чтобы оставлять место для романтики. Но иногда, в такие моменты, как сейчас, он чувствовал пустоту. Не ту, глобальную, которую оставляли Пожиратели. А маленькую, личную. Пустоту в форме человека, которого у него никогда не было.