ГЛАВА 28.

10 октября 1986 года. Нью-Йорк. Улицы Манхэттена. День.

Эмма не хотела никуда идти.

Она стояла у выхода с базы, засунув руки в карманы куртки, и смотрела на серое октябрьское небо. Где-то там, за тучами, пряталось солнце — неяркое, но упрямое, как она сама. После утренней тренировки Артура, после разговора с Лиамом на лестнице, после бессонной ночи ей хотелось только одного: лечь и закрыть глаза. Но Лиам сказал: «Ты не видела Нью-Йорк. А Нью-Йорк не видел тебя. Это непорядок». И вот она стояла у дверей, а он уже ждал её на тротуаре — в той же серой футболке и армейских штанах, с неизменной улыбкой, которая почему-то не раздражала.

— Я выгляжу как пугало, — сказала Эмма.

— Пугало в Нью-Йорке — это нормально. Здесь все пугала.

Она хмыкнула и вышла на улицу. В лицо ударил ветер — холодный, с привкусом реки и выхлопных газов. Лиам, не спрашивая, снял свою лёгкую ветровку и накинул ей на плечи. Ткань была прохладной снаружи, но внутри ещё хранила тепло его тела.

— Замёрзнешь, — сказала Эмма.

— Я из Бостона. Там зима длится с октября по апрель. Не замёрзну.

Они пошли к метро, и Эмма поймала себя на том, что не возражает. Не спорит. Не пытается уйти. Запах ветровки — слабый, порошковый, как после стирки дешёвым мылом — почему-то успокаивал. Она поправила воротник и молча шагнула на эскалатор.

Манхэттен встретил их шумом. Этот шум был другим, не таким, как в Бруклине или Квинсе, — громче, нахальнее, словно город специально кричал в уши каждому, кто осмелился в него войти. Такси сигналили, уличные торговцы выкрикивали цены на хот-доги, из открытых дверей баров доносилась музыка — джазовая, ленивая, но всё равно громкая. Лиам взял Эмму за локоть и повёл через поток людей — уверенно, как человек, который знает этот город, хотя не рос в нём.

— Ты ориентируешься лучше, чем я думала, — заметила она.

— Это просто сетка. Авеню — вверх-вниз, стриты — поперёк. Невозможно заблудиться.

— Ты удивишься, на что я способна.

Он засмеялся, и она опять чуть не улыбнулась.

Они вышли у Центрального парка. Деревья стояли полуголые — жёлтые и красные листья ещё цеплялись за ветки, но ветер уже срывал их, бросая под ноги шуршащими охапками. Пахло прелой листвой и влажной землёй. Людей было много: бегуны с мокрыми от пота висками, мамы с колясками, старики, кормящие голубей. Обычная жизнь. Та жизнь, которую Эмма почти забыла, пока гонялась за тенями.

— Здесь спокойно, — сказала она.