Часть 14

Дверь за ней закрылась с глухим стуком. Анна прислонилась к ней спиной, сползла на пол — и её прорвало.

Это были не актёрские слёзы, не красивые, не к месту. Это были слёзы отчаяния, страха, стыда и ещё чего-то, чему она не могла дать названия. Она плакала так, как не плакала с детства — взахлёб, с хрипом, с дрожью, сотрясающей всё тело.

Потом пришла злость. Беспомощная, животная.

Она вскочила, схватила со стола кружку с остывшим чаем и швырнула её в стену. Кружка разлетелась на осколки, чай разлился по обоям, оставляя грязные потёки.

Анна посмотрела на свои руки — на одной, у запястья, выступила капля крови от залетевшего осколка. Она не почувствовала боли.

В дверь постучали.

— Леонова? — голос ассистентки, той самой, с идеальной укладкой. — Анастасия Максимовна просила передать — завтра выходной. Вам нужно отдохнуть.

— Передайте спасибо, — сказала Анна севшим голосом.

— И ещё... — ассистентка помедлила. — Она сказала: «Скажи ей, что я не хотела делать больно. Но по-другому нельзя».

Анна не ответила. Она села на пол среди осколков, обхватила колени и просидела так, пока за окном не стемнело окончательно.

Она написала Маше в 11 вечера: «Я не могу больше это играть. Это не игра. Это моя жизнь».

Маша перезвонила через три минуты.

— Я за тобой выезжаю. Собирай вещи на ночь.

— Маш, не надо...

— Заткнись, Леонова. Я через двадцать минут.

Маша приехала на старой «Логане», которую взяла в каршеринге. Увидела Анну на лавочке у подъезда — та сидела в одном свитере, хотя ноябрь уже кусал за нос, и смотрела в одну точку.

— Садись, — сказала Маша, открыв дверь. — Поехали ко мне. Будем пить вино и плакать.

— Плакать не хочу, — сказала Анна, но села.

У Маши дома было тесно, тепло и пахло корицей. Две комнаты в хрущёвке, на подоконниках — рассада (Маша выращивала помидоры на балконе), на стенах — старые афиши спектаклей, где они играли ещё в училище.

Анна скинула ботинки, забралась на продавленный диван, укуталась в плед, который пах Машиным шампунем, и начала говорить. Сначала отрывисто, потом всё быстрее, пока слова не понеслись сплошным потоком.

— Она шептала мне в ухо, Маш. По-настоящему. Не по сценарию. Спрашивала, хочу ли я, чтобы она остановилась. Сказала, что я вру себе. Что я боюсь не её, а того, что захочу остаться.

— И ты хочешь? — спросила Маша, разливая вино по кружкам (бокалов у неё не было).

— Не знаю, — Анна выпила полкружки залпом. — Я не знаю, где моя роль, а где я. Я просыпаюсь ночью и думаю: "Что бы сделала Лиза?". А потом понимаю, что это я так думаю. Или не я.