Часть 4. Алёна
Всю неделю после разговора с папой я работала в каком-то новом режиме. Я не пыталась придумать «круто» или «страшно». Я просто смотрела и слушала. Папа договорился, и я могла приходить в ледовый дворец почти когда хотела, садиться на самые высокие, пустые трибуны, под самый потолок, где шум тренировки доносился приглушённо, как грохот далёкой грозы.
Я завела отдельный, маленький скетчбук, не для афиш, а для набросков. Не постановочных, а живых. Я ловила моменты. Влада, кричащего указания, с напряжёнными жилами на шее. Молодого вратаря, отчаянно вытягивающегося в шпагате у ворот — в его позе была и грация, и отчаяние. Марка, самого тихого парня в команде, который на льду преображался в неудержимого вихрь, лицо его при этом становилось абсолютно пустым, сосредоточенным только на шайбе.
И, конечно, я видела его, но теперь смотрела не на его ухмылку или насмешливый взгляд, а на движения. На его мощные, размашистые толчки, на резкие, почти взрывные остановки. На то, как он, за секунду до столкновения с бортом, чуть подавался корпусом, смягчая удар. Я видела, как после неудачного броска он, отвернувшись от всех, с силой, от которой вздрагивали плечи, бил клюшкой по пластику борта. И в тот момент его лицо, обычно такое закрытое и надменное, искажалось. Маска спадала с его лица, оставалась только досада и разочарование.
Моя рука сама потянулась к скетчбуку. Я ловила линии: резкий изгиб спины, напряжение в сжатых челюстях, сжатую в бессильном гневе перчатку на клюшке. Я рисовала быстро, линиями, почти без штриховки, пытаясь поймать не портретное сходство, а само это состояние — ярость, направленную внутрь себя.
И когда я закончила и оторвалась от листа, у меня перехватило дыхание. Это было лучшее, что у меня вышло за всю неделю. В нём был тот самый драйв, о котором говорил тренер, но не показной, а вырванный из самого нутра. Это был не Егоров-задира, не Егоров-мажор. Это был просто игрок на грани. Человек, которому не всё равно.
Меня охватила странная, смущающая волна тепла, а следом — резкий, леденящий приступ паники. Что это? Почему именно он получился таким... живым? Это чувство было слишком личным, слишком интимным. Как будто я подсмотрела что-то, что не предназначалось для чужих глаз, и ещё хуже — запечатлела это. Я с силой захлопнула скетчбук и быстро сунула его на самое дно своей большой сумки для рисования, под папки с распечатками, под планшет, зарыла глубже, как улику. Сердце бешено колотилось.