Часть 14. Алёна

Я стояла перед главным входом, и его колонны давили на меня всей тяжестью своего академического величия. За этой дверью были лестницы, по которым он мог спускаться. Коридоры, где могли стоять они. Моя рука, занесённая, чтобы толкнуть массивную дверь, зависла в воздухе. Сердце заколотилось так, как будто пыталось вырваться через горло. Нет. Не сегодня. Не через этот порог.

Я отдёрнула руку и резко развернулась. Но я не пошла домой. Дом был тылом, убежищем, и возвращаться туда сейчас, сдавшись без боя, означало похоронить себя в четырёх стенах окончательно. Ноги, будто помня какую-то другую, забытую карту, понесли меня в противоположную сторону — от института, к широкой, оживлённой улице, где находился огромный художественный магазин, в котором я не была сто лет.

Дорога заняла вечность. Я шла, не видя лиц, автоматически переставляя ноги. Меня вело одно смутное желание — оказаться в пространстве, которое пахло бы не страхом, а чистой возможностью. Бумагой. Деревом. Пигментом.

Внутри царил полумрак, нарушаемый лишь точечными софитами над витринами. Я медленно поплыла между рядами. Пальцы, сами собой, потянулись к полкам. Я касалась бумаги для акварели, взяла с полки деревянную коробку с масляными красками. Тюбики лежали тяжёлые, упругие, как маленькие, цветные колбаски. Прошла дальше, к отделу кистей. Они торчали из стаканов, как изысканный лес. Я провела по ним рукой. Ощущение было гипнотическим — тысячи крошечных щетинок касались кожи, будто шепча обещания будущих штрихов, будущих линий.

Потом увидела угольные карандаши. Не те, что пачкают руки, а зажатые в деревянную оправу. Я взяла один. Он был лёгким, почти невесомым. Я покрутила его в пальцах, ощущая шероховатость нелакированного дерева. Это был инструмент не для шедевров и не для портретов, в которые вкладываешь душу. Для набросков. Для быстрой, честной фиксации мира. Для себя.

Рядом лежали скетчбуки. Маленькие, карманные, с чёрными или серыми обложками из плотного картона. Я открыла один. Бумага внутри была не идеально белой, слегка зернистой, готовой принять и уголь, и карандаш, и даже лёгкую акварель. Она не требовала совершенства. Она предлагала свободу.

Я подошла к кассе, положила на прилавок свой скромный выбор. Продавец, пожилая женщина с красками на фартуке, кивнула, пробила чек. Я расплатилась и положила карандаш и скетчбук в карман куртки.