Часть 13. Алёна
Утро пришло не светом, а серой, тяжёлой массой за окном. Я лежала и смотрела в потолок, слушая, как папа хлопочет на кухне. Звук чашки о блюдце, шипение чайника — всё это было острым, болезненным напоминанием о нормальности, в которую я не вписывалась.
Я ждала, что дверь откроется, и он войдёт с этим взглядом — ожидающим, терпеливым, требующим слов, которых у меня не было. Я мысленно прокручивала сухие, обрывистые фразы: «Мне стыдно. Я опозорилась. Я не могу туда вернуться». Они звучали пусто и жалко даже в моей голове.
Но он вошёл не с вопросами. Он стоял в дверях, уже одетый в свою куртку, и в руках держал мою.
— Одевайся, — сказал без предисловий. — Поедем.
В этом слове была такая неоспоримая, спокойная сила, что я не нашла в себе даже мыслей о сопротивлении.
Мы вышли. Он не повёл меня к своей машине, не повернул в сторону института. Он вёл меня к остановке автобуса, который уходил на окраину, в сторону большого лесопарка.
Я сидела у окна, уткнувшись лбом в холодное стекло, и смотрела, как городской пейзаж с его грязным снегом и суетой постепенно редел, сменяясь полями, припорошенными белым, и скелетами голых деревьев. Каждая кочка под колёсами отдавалась во мне тупым эхом. Внутри была та же каша из стыда и страха, но теперь её словно припорошило этим зимним безразличием за окном.
Мы вышли на конечной. Воздух ударил в лицо, под ногами хрустел снег. Папа пошёл вперёд, не оглядываясь, уверенной, неторопливой походкой человека, который знает дорогу. Я шла следом, проваливаясь по колено, и борьба с сугробами, начала постепенно вытеснять хаос в голове. Всё моё существо сосредоточилось на простом: сделать шаг. Вытащить ногу. Не упасть. Дышать этим острым, режущим лёгкие воздухом.
Мы шли долго. Щёки начали гореть, пальцы коченели.
Мы вышли к замёрзшей реке. Ветер здесь был сильнее, он выл в ушах, сметая все остальные мысли. Папа остановился на берегу, достал термос, налил чаю в крышку-стаканчик и протянул мне. Я взяла. Металл был ледяным даже сквозь перчатки, но пар от чая обжигал губы. Я сделала глоток.
Папа стоял, глядя на лёд. Потом сказал, не оборачиваясь, так, что слова унесло ветром, и мне пришлось вслушиваться:
— Видишь реку? Она сейчас подо льдом. Но весной тронется. Вся грязь, весь хлам, что набросали в неё — всплывёт. Куча мусора. Но вода унесёт всё это и будет течь дальше. Чище.
Я смотрела на белую равнину и думала о своей мастерской. О хаосе, который я там оставила. О мусоре своих чувств, разбросанном на всеобщее обозрение.
Папа закрутил термос.