Глава 7

Прошло несколько месяцев с той роковой попытки побега, и каждый день, проведённый в стенах герцогского дома, казался Эстее новым витком удушающей петли. Беременность, которую она носила как проклятие, становилась всё более ощутимой, а вместе с ней — и контроль, нависший над ней, как зимнее небо над безмолвным садом.

Герцог почти не прикасался к ней. Его прикосновения исчезли, но не исчезла власть. Он стал холоднее, чем прежде, и в этом была своя жестокая милость. Он больше не требовал от неё тела, но требовал подчинения. Его слова были редки, но точны, как удары хлыста. Эстея чувствовала себя заточённой в стеклянной клетке — видимой, но недосягаемой, и каждый день вспоминала Андрея. Где он? Жив ли? Забыл ли?

Повитуха, женщина с усталым лицом и добрыми глазами, всё чаще говорила:

— Госпожа, вам нужен покой. Это напряжение... оно может отразиться на ребёнке. Я бы на вашем месте попросила герцога отпустить вас к родителям. Хоть на пару дней. Там будет тише.

Эстея лишь кивала, зная, что просить — значит унижаться. А унижаться перед герцогом — значит давать ему повод для новых игр.

Однажды, в серый, дождливый полдень, когда капли стекали по оконному стеклу, словно слёзы, в дверь её комнаты постучали. Это была служанка — молодая, с робкими глазами и дрожащими пальцами.

— Простите, миледи... — она оглянулась через плечо. — Вам пришло письмо. Я.. я не показала его герцогу. Он был в кабинете.

Эстея замерла.

— Ты уверена, что никто не видел?

— Никто, миледи. Я.. я подумала, что вам стоит его прочесть первой.

— Спасибо, — прошептала Эстея, и её голос дрогнул.

Она закрыла дверь, села на край кровати, и, чувствуя, как сердце стучит в висках, развернула письмо. Бумага была плотной, с лёгким ароматом лаванды. Почерк — тонкий, изящный, до боли знакомый.

«Ты думаешь, всё потеряно. Но корни, что однажды пустили ростки, не умирают от холода. 

Он жив. Он помнит. 

Не верь тем, кто говорит иначе. 

В доме, где цветут белые ирисы, найдёшь ответ. 

Но не иди одна. 

Тени следят за каждым шагом. 

Береги себя — теперь ты не одна. 

И не позволяй страху затоптать то, что ещё может расцвести.»

Эстея перечитала письмо трижды. Почерк... он был почти как у матери. Почти. Но достаточно похож, чтобы сердце сжалось. Что это значит? Матушка знала, что Андрей жив? Почему она молчала? Где растут белые ирисы? И кто следит за её шагами?

Она спрятала письмо под подушку, когда услышала шаги. Дверь распахнулась без стука — как всегда.