Эхо и осколки
Несколько дней спустя тишина, воцарившаяся вокруг Астры, была уже иного качества. Это не была прежняя, ожидающая тишина, полная напряжения и невысказанных вопросов. Это была тишина после бури. Спокойная, уставшая, но чистая. Слова, выкрикнутые на улице Хогсмида, сделали своё дело — они вынесли сор из избы её души прямо на публику, и теперь нечего было скрывать.
Она не ждала ответа от Фреда. Не ждала извинений, объяснений или даже гневной отповеди. Она сказала своё и поставила точку. Если раньше его молчание было раной, то теперь оно стало просто фактом. Как погода. Как война. Что-то неприятное, но с чем можно жить, приняв как данность.
Гермиона, однако, была на взводе. Теперь, когда лед тронулся и их общее горе выплеснулось наружу, она стала на удивление наблюдательной. Каждое утро за завтраком она бросала оценивающие взгляды на совиную почту, как будто ожидая, что от Фреда всё же придёт какой-то знак. Но почта приносила только обычные письма — от Луны, от Сириуса (короткие, тревожные сводки), от миссис Уизли (длинные, полные заботы и намёков, которые Астра научилась ловко обходить).
— Ничего? — вполголоса спросила Гермиона на третий день, когда Астра разворачивала очередное письмо от отца.
— Ничего, — спокойно ответила Астра, даже не поднимая глаз. — И не будет.
— Но он же слышал! Он же не мог просто…
— Мог, — перебила её Астра. — Он уже много чего «мог». И сделал. Теперь это не имеет значения.
Но эхо той сцены докатилось и до других. Рон как-то раз неловко заёрзал рядом с ней в библиотеке.
— Эм, Астра… насчёт Фреда… — начал он.
— Не надо, Рон, — мягко, но твёрдо сказала она. — Не надо ничего говорить. Всё в порядке.
— Но он… — Рон замялся, его лицо выражало искреннюю растерянность. — Он какой-то странный стал. Всё время злой. На всех рычит. Даже на Джорджа.
— У него бизнес, — пожала плечами Астра. — И война. У всех нас свои заботы.
Она не испытывала к нему злобы. Теперь, когда пыль улеглась, она смогла увидеть ситуацию чуть отстранённее. Они оба были заложниками обстоятельств. Он — своего дела, своей войны, своего, возможно, страха. Она — своей боли, своей гордости, своего выживания. Их пути разошлись. Было грустно. Было больно. Но это было.
Сириус, когда узнал (а он узнал всё, Дамблдор, видимо, держал его в курсе), прислал короткое, но ёмкое письмо: «Звёздочка. Горжусь тобой. Сильнее, чем они. Всегда твой отец.» Эти слова стали для неё лучшей поддержкой, чем тысяча пустых утешений.