Тишина

Сначала это было едва заметно. Паузы между письмами Фреда стали чуть длиннее. Его ответы, всегда такие развернутые, полные жизни и юмора, стали короче. «Занят, Звёздочка. Новый заказ от Ордена. Сплошные руны и паника. Отпишусь подробнее завтра». И «завтра» растягивалось на три дня, потом на пять.

Астра понимала. Она сама видела, какую колоссальную работу взвалили на себя братья. Магазин, поставки для сопротивления, постоянная угроза рейдов со стороны Министерства, которое всё больше сходило с ума от паранойи. Она писала ему короткие, поддерживающие письма, полные понимания. Рассказывала о мелочах, чтобы хоть как-то разгрузить его, предложить островок отвлечения. Она посылала ему засушенные лепестки яблоневого цвета из оранжереи («Чтобы напомнить о нашем саду») и новые рунические схемы защиты, которые придумала на скучных уроках.

Но чем реже приходили ответы, тем тише становилось в её душе. Сначала тревога была лёгкой, как щекотка. Потом она стала тяжелее, холоднее. Она ловила себя на том, что десять раз в день проверяет, не прилетела ли сова. Что каждое утро первым делом заглядывает в шкатулку, где хранились его письма, как будто они могут испариться. Она перечитывала старые послания, ища в них подтверждение, что ничего не изменилось. Но чернила на пергаменте были немы. Они не могли утешить так, как его живой голос, его смех.

Он написал: «Люблю тебя, помни об этом». Но слова, не подкреплённые действиями, начали терять вес. Они висели в воздухе, красивые и пустые, как выцветшие флаги.

Астра стала замечать за собой странное. Она улыбалась Луне, помогала Гермионе с проектом, обсуждала тактику с Гарри, но всё это происходило как бы за стеклом. Её эмоции были приглушёнными, сглаженными, будто кто-то вывернул регулятор громкости её души на минимум. Она функционировала. Училась на отлично. Давала советы. Была опорой. Но внутри была тишина. Глубокая, леденящая тишина, в которой эхом отдавался только один вопрос: «А если он разлюбил?»

Она пыталась бороться с этой мыслью. Вспоминала его клятвы, его поцелуи, его обещание ждать. Но память — ненадёжный союзник. Под гнётом настоящего молчания даже самые яркие воспоминания блекли, приобретая оттенок сомнения: «А может, это всё было не так? Может, я придумала?»