Первые шаги
Несколько недель спустя воздух в больничном крыле пах уже не только зельями и despair, но и весной, пробивавшейся в высокие окна, и терпением, натянутым, как струна.
Астра сидела на краю кровати. Не лежала. Сидела. Это была победа, за которую боролись каждый день: час физиотерапии под присмотром строгой, но тающей при виде её упрямства мадам Помфри, бесчисленные ложки восстанавливающих эликсиров и… присутствие Фреда, которое было лучшим лекарством и худшей пыткой одновременно.
Бинты с её головы и большей части тела сняли, обнажив бледную кожу и сеть тонких, розовых шрамов — следы темной магии, которые, как уверяли, со временем побледнеют ещё больше. Двигаться она могла, но скованно, будто её тело забыло, как ему быть целым. Самым сложным оказалось не физическое восстановление, а примирение с этим новым, уязвимым отражением в зеркале.
Дверь скрипнула, и в палату, балансируя с подносом, на котором дымились две кружки, вошёл Фред.
— Специальный заказ для пациентки с изысканным вкусом, — объявил он, ставя поднос на тумбочку. — Какао от мадам Помфри, с двойной порцией зефира, потому что «нужно набираться сил». И мой фирменный, экспериментальный чай «Бодрая сова» для моральной поддержки дежурного принцессы.
Астра пыталась улыбнуться, но улыбка вышла слабой. Она смотрела на свои руки, лежащие на коленях — они всё ещё иногда дрожали от слабости.
— Спасибо, — тихо сказала она, и голос её, наконец-то свободный от бинтов, звучал хрипловато, но ясно.
Фред присел рядом, не касаясь её, давая пространство. Он научился за эти недели чувствовать её настроение без всякой телепатии.
— Сегодня было тяжело? — спросил он просто, отпивая свой «экспериментальный» чай и делая вид, что не морщится от вкуса.
— Мадам Помфри сказала, что я могу попробовать сделать несколько шагов завтра, — ответила Астра, глядя не на него, а на пар от какао. — С поддержкой. Она думает, это слишком рано. Я думаю, что уже поздно.
— Она думает головой знахаря, а ты — головой Астры Дамблдор, — парировал Фред. — Это две разные вселенные. В одной — осторожность и режим. В другой… — он наконец осторожно коснулся её пальца своим мизинцем. — …в другой — упрямство, достойное гриффиндорского легиона, и желание доказать всему миру, что её не сломать. Я знаком с обеими и обожаю вторую.
Она наконец подняла на него глаза. В них была не только боль, но и та самая искра, которую он так ждал.
— Я боюсь, — призналась она шёпотом. — Боюсь, что упаду. Боюсь, что это… навсегда. Что я никогда не смогу просто пробежаться.