Лекарство от всего
Шум утих. Сириуса, после строгого выговора мадам Помфри и обещания Астры больше не «испытывать на прочность сердец родных», под руки увели Джордж и появившийся Ремус, чтобы накормить и дать проспаться хоть пару часов. В палате остались только они двое.
Тишина теперь была другой — тёплой, интимной, наполненной невысказанным. Фред сидел на краю кровати, всё ещё держа её руку в своей. Его большой палец медленно водил по её костяшкам, по тонкой, бледной коже на внутренней стороне запястья, где отчётливо проступал слабый, но ровный пульс. Он смотрел на неё, и в его глазах были все три дня страха, все три дня немого отчаяния.
Астра лежала, чувствуя, как тупая, разламывающая боль в затылке медленно возвращается, вытесняя адреналин и радость пробуждения. Она скривилась.
— Хм, — произнесла она тихо, голос её звучал уже без прежней силы, с налётом усталой язвительности. — Так сильно голова болит… Чем бы её оградить? Хоть на время.
Она произнесла это, глядя в потолок, но её рука, та, что была свободна, поднялась. Не к виску. Её указательный палец медленно, почти неуверенно, коснулась её собственных губ. Прикосновение было лёгким, задумчивым. А потом её золотистые глаза, полные боли и утомления, медленно перевели взгляд на него. На его губы. В этом взгляде не было страсти. Была тихая, отчаянная просьба. Просьба о самом простом, самом действенном бальзаме, который она знала.
Фред понял всё без слов. Его дыхание на мгновение перехватило. Он видел её силу в Зале Пророчеств, видел её хладнокровную шутку только что. А сейчас она была просто девушкой, которая очень устала и очень сильно болит. И она просила у него лекарства.
Он медленно наклонился. Он не стал целовать её сразу. Он прикоснулся лбом к её лбу, осторожно, чтобы не усилить боль. Его дыхание смешалось с её дыханием.
— Я тебя люблю, — прошептал он так тихо, что это было больше движением губ, чем звуком. — Больше всего на свете.
— Я знаю, — так же тихо ответила она. — Это и есть лучшее обезболивающее.
И тогда он поцеловал её. Это был не поцелуй страсти, не поцелуй отчаяния и не поцелуй радости от возвращения. Это был поцелуй-заклинание. Поцелуй-бальзам. Его губы были нежными, тёплыми, бесконечно бережными. Они касались её губ с такой осторожностью, будто она была сделана из самого тонкого хрусталя. Он не требовал, не властвовал. Он дарил. Дарил своё тепло, свою жизнь, своё «я здесь».