Глава 4. В ожидании слова
Хисын ждал новостей с самого утра.
Свиток, найденный на рассвете, лежал перед ним на столе. За окнами малого кабинета солнце уже миновало зенит и начало клониться к закату, а тени старых сосен протянулись через весь сад, словно пытаясь дотянуться до стен павильона. В воздухе стояла та особенная тишина, какая бывает в предвечерние часы, когда всё живое замирает в ожидании сумерек. Даже птицы за окном притихли, и только далёкий шум плаца — приглушённый, едва различимый — напоминал о том, что жизнь во дворце продолжается.
Хисын сидел неподвижно, положив руки на стол. Перед ним стояла чашка с остывшим чаем, к которой он не притронулся с тех пор, как вернулся из архивов. Масляная лампа горела ровно, и её свет отражался в тёмной глади чая, создавая иллюзию глубины — будто в чашке была не жидкость, а бездна.
Он прокручивал в голове одно и то же: список из двадцати трёх имён. Красная черта. Пометка, сделанная чьей-то торопливой рукой двенадцать лет назад. И имя — Пак Сокджу, — которое теперь жгло память, как клеймо. Где этот человек сейчас? Жив ли? И если да — что он знает? Что видел? Что мог бы рассказать?
Вопросы без ответов.
Когда в коридоре послышались шаги, Хисын поднял голову. Он узнал их сразу — так ходил только один человек во всём дворце: быстро, решительно, не задерживаясь на поклоны слугам. Шаги приближались, и в их ритме было что-то тревожное — не просто спешка, а какая-то внутренняя необходимость идти именно так, словно каждая секунда промедления могла стоить слишком дорого.
Дверь открылась, и вошёл Джей.
Он был всё ещё в купеческой одежде, в которой уходил в город. Дорожная пыль ещё не осела с его плеч — серый налёт, заметный даже в полумраке кабинета. Лицо его, обычно спокойное и открытое, теперь было чужим: черты заострились, взгляд стал жёстче, и только в уголках губ затаилась тень — не страха, нет, а того особого напряжения, которое появляется у человека, узнавшего нечто очень плохое и теперь вынужденного это повторить.
— Ты долго, — сказал Хисын, но в его голосе не было упрёка. Только усталость — глубокая, многодневная, которую он уже не пытался скрывать.
— Быстрее не получилось, — ответил Джей, опускаясь напротив.
Он не стал поправлять складки ханбока, не потянулся к чаю, не сделал ни одного лишнего движения — просто положил руки на стол и замер, глядя на брата. Пальцы его, сцепленные в замок, побелели от напряжения. Хисын заметил это. Заметил и то, как Джей несколько раз сжал и разжал челюсти, прежде чем заговорить.