Глава 8. Мишень
Ночь над городом стояла такая глухая и беззвёздная, словно само небо отвернулось от земли, устав смотреть на то, что творится внизу. Луна, если и была где-то за толщей свинцовых туч, не подавала признаков жизни, и улицы Хансона тонули в таком густом, почти осязаемом мраке, что даже вездесущие собаки попрятались по подворотням, а редкие фонари у лавок давно погасли, не в силах бороться с этой всепоглощающей тьмой. Воздух, пропитанный сыростью после долгих дождей, был холодным и вязким, как вода в заброшенном колодце, и каждый вдох отдавал прелой листвой, мокрым камнем и чем-то ещё — смутным, тревожным, как предчувствие беды, которая ещё не случилась, но уже где-то рядом.
В старой таверне на окраине города, в той её части, куда не заглядывали ни стража, ни приличные люди, ни даже тени приличных людей, горел свет — всего одна свеча, оплывшая и потрескивающая, чьё дрожащее пламя не столько разгоняло мрак, сколько сгущало его по углам, заставляя тени на стенах извиваться в медленном, гипнотическом танце. Эта свеча стояла на грубо сколоченном столе — единственном предмете мебели, не считая трёх скамей, — и её света хватало ровно на то, чтобы выхватить из темноты лица троих мужчин, сидевших вокруг стола, и четвёртую фигуру, стоявшую у стены в таком глубоком полумраке, что видна была лишь резкая линия подбородка да тёмный провал капюшона.
Пак Сонхва не любил свет. Он вообще не любил ничего, что могло бы выдать его присутствие, — ни лишнего шума, ни случайных взглядов, ни имён, произнесённых вслух без необходимости. Он существовал в тени, двигался в тени и говорил из тени — и именно это делало его таким опасным.
— Завтра, — произнёс он, и его голос, негромкий и лишённый каких бы то ни было интонаций, разнёсся по комнате, как холодный сквозняк, от которого некуда деться, — девушка будет в городе вместе со старшей принцессой. Охрана небольшая, и они не ожидают нападения, так что всё должно пройти быстро и чисто.
Он не смотрел на своих собеседников — он смотрел на пламя свечи, и в его тёмных глазах, не выражавших ровным счётом ничего, отражались крошечные огоньки. Это был взгляд человека, который давно перестал делить мир на добро и зло, правильное и неправильное, — для него существовали только цель и средства, и первые всегда оправдывали вторые.