3. Тени леса

Время в клетке текло по-особенному. Оно не делилось на часы и минуты, а отмерялось ударами сердца, сменой света в листве над головой и приступами все еще ноющей головной боли. Кэтрин сидела, подтянув колени к подбородку, и просто думала. Мысли кружились, как осенние листья в вихре, цепляясь друг за друга, но не складываясь в четкую картину.

Она думала об отце. Что он сейчас чувствует? Ту же самую леденящую пустоту и ярость, что сжимала ее сердце? Она представляла его на палубе «Веселого Роджера»: его лицо, искаженное гневом, крюк, сверкающий в его руке, как он отдает приказы голосом, полным смертоносной стали. Он придет. Она в этом не сомневалась. Капитан Крюк никогда никому ничего не прощал. А уж когда дело касалось ее...

Мысль об этом одновременно согревала и пугала. Он придет, и начнется настоящая война. Не игра в кошки-мышки, а настоящая, кровавая бойня. И она, ее похищение, станет причиной этого. Причиной того, что кто-то может погибнуть. Может, даже он сам.

Затем мысли перескакивали на Питера Пэна. На его яркие, жестокие глаза, на улыбку, лишенную тепла. «Жалкое отродье Крюка». «Моя». Эти слова жгли, как клеймо. Он смотрел на нее не как на человека, а как на вещь. На рычаг. Это было, пожалуй, самым унизительным.

А еще был этот загадочный Гендри. Кто он? Почему его сердце так нужно вечному мальчику? Она ломала голову, но ответов не было. Только тревога, густая и липкая, как смола.

Легкий треск где-то позади, за пределами клетки, вырвал ее из тяжелых раздумий. Не громкий, не угрожающий. Просто тихий щелчок, будто кто-то неосторожно наступил на сухую ветку в десятке шагов от нее.

Все ее чувства моментально обострились. Боль в голове отступила на второй план. Она замерла, не дыша, вслушиваясь в тишину леса. Это мог быть один из Потерянных мальчишек, присланный проверить пленницу. Или что-то из местной фауны — в Нетландии водилось немало странных существ.

— Кто здесь? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал твердо, и медленно обернулась.

Из-за ствола могучего, причудливо изогнутого дерева, чьи корни напоминали спящих змей, вышла девушка. Вернее, женщина. Она была не похожа ни на кого из тех, кого Кэтрин видела в своей жизни. Ни на пираток (а такие иногда встречались), ни на фей, ни на обитателей Нетландии.

У нее были длинные, очень красивые волосы цвета спелой пшеницы, собранные в небрежный, но стильный хвост. Глаза — ярко-голубые, проницательные и усталые одновременно. На ней была простая серая майка, обтягивающие синие джинсы и крепкие, походные ботинки. Она выглядела так, будто заблудилась не в волшебном лесу, а в каком-то большом городском парке, и от этого ее появление казалось еще более нереальным.

— Спокойно, — сказала незнакомка, поднимая руку в умиротворяющем жесте. Ее голос был низким, хрипловатым, но в нем чувствовалась внутренняя сила.

— Я своя.

Кэтрин не шевельнулась, продолжая прижиматься спиной к холодным прутьям клетки. «Своя»? Чья своя? Питера? Отца? Ее собственная?

— Кто вы такая? — выдохнула она, и в голосе снова прозвучала та самая дрожь, которую она так ненавидела.

Незнакомка подошла ближе, ее шаги были бесшумными на мягком ковре из мха. Она остановилась прямо перед клеткой, и Кэтрин смогла разглядеть ее лучше. На лице были следы усталости и напряженности, но не страха.

— Я Эмма, — просто сказала она.

— Эмма Свон. Я... знакомая твоего папы. И мать Гендри.

Последние слова повисли в воздухе. Кэтрин замерла, переваривая информацию. Знакомая отца? У отца не было «знакомых». У него были подчиненные, враги и... ну, иногда союзники по необходимости. Но эта женщина не выглядела ни пираткой, ни феей. А «мать Гендри»...

— Того самого Гендри, от которого... ему нужно сердце? — медленно, словно проверяя каждое слово, спросила Кэтрин.

Глаза Эммы потемнели, в них вспыхнула знакомая Кэтрин ярость — та самая, что была в глазах отца, когда он говорил о Питере или о Румпельштильцхене.

— Да, — коротко кивнула Эмма.

— Того самого. И нам нужно найти его как можно скорее. А тебя — вытащить отсюда.

Она вытащила из-за пояса не ключ, а какой-то странный, тонкий металлический инструмент, похожий на две изогнутые спицы. Не обращая внимания на сложный на вид замок клетки (который, как Кэтрин заметила, тоже был сделан не из железа, а из какого-то темного, живого дерева), Эмма ловко вставила оба конца в замочную скважину. Ее пальцы совершили несколько быстрых, точных движений. Раздался тихий, но звонкий щелчок. Дверь клетки бесшумно отъехала.

Кэтрин смотрела на это, завороженная. Она никогда не видела, чтобы так открывали замки. Это было не магией, а каким-то другим, не менее впечатляющим мастерством.

— Выходи, — сказала Эмма, отступая на шаг и оглядывая лес.

— Быстро и тихо.

Кэтрин не заставила себя ждать. Она выбралась из клетки, ее ноги, затекшие от долгого сидения, чуть не подкосились, но она удержалась. Оказавшись на свободе, она вдохнула полной грудью. Воздух здесь, вне клетки, пахнет иначе. Свободой. И опасностью.

Эмма уже двигалась вглубь леса, давая ей знак следовать за собой. Кэтрин бросила последний взгляд на пустую клетку — символ ее недолгого, но унизительного плена — и пошла за своей неожиданной спасительницей.

Они шли молча. Эмма двигалась с удивительной для горожанки уверенностью, легко обходя корни и колючие заросли, ее взгляд постоянно сканировал окрестности. Кэтрин, выросшая на корабле, чувствовала себя на суше неуклюжим тюленем, но старалась не отставать, повторяя каждое движение Эммы.

Лес вокруг них был густым, свет сюда пробивался с трудом, окрашивая все в изумрудно-зеленые, почти мистические тона. Воздух звенел от странных, незнакомых звуков: щебетания невидимых птиц, жужжания насекомых с крыльями, отливающими радугой, далекого шепота, который мог быть и ветром, и голосами.

— Как вы нашли меня? — наконец прошептала Кэтрин, не в силах вынести тишину.

— Твой отец, — так же тихо ответила Эмма, не оборачиваясь

. — Он поднял на ноги всех, кого смог. У нас... есть свои методы. И свои союзники в этом лесу. Не все здесь любят Питера Пэна.

После этого они снова замолчали. Кэтрин пыталась осмыслить услышанное. Отец нашел союзников? Значит, он не один. Значит, у них есть план. Надежда, маленькая и хрупкая, как росток сквозь асфальт, начала пробиваться сквозь лед страха в ее груди.

Они шли, казалось, вечно. Ноги Кэтрин начали ныть, голова снова заныла от усталости и напряжения. Но вот деревья стали редеть, сквозь стволы забрезжил более яркий свет. Еще несколько шагов — и они вышли на небольшую поляну.

И здесь Кэтрин замерла.

На поляне их ждали. Небольшая группа людей, но какая! Ее взгляд сразу же нашел отца. Киллиан Джонс стоял, опираясь на саблю, его поза была напряженной, а лицо — бледным и изможденным, но как только их взгляды встретились, в его глазах вспыхнуло такое облегчение, такая бездонная, немыслимая любовь, что у Кэтрин перехватило дыхание.

Она не помнила, как побежала. Ноги сами понесли ее через поляну. Он бросился ей навстречу, выпустив из рук саблю, которая с глухим стуком упала на траву. И вот он уже сжимал ее в объятиях так крепко, как будто хотел вдавить в себя, спрятать от всего мира. Она уткнулась лицом в его плечо, в знакомый запах кожи, моря, металла и чего-то неуловимого, что было просто отцом.

— Кэт... — прошептал он, его голос дрожал. Он целовал ее в макушку, в виски, прижимая своей единственной рукой так, что ей стало больно, но это была самая сладкая боль на свете.

— Я скучал. Боже, я так скучал.

Она не могла вымолвить ни слова, только всхлипывала, давясь слезами, которые наконец вырвались наружу. Все напряжение, весь страх, вся беспомощность нашли выход в этом рыдании, в этих крепких, надежных объятиях.

— Я знала, что ты придешь, — наконец выдохнула она, голос прерывистый от слез.

— Всегда, — просто сказал он, еще раз крепко прижав ее к себе, прежде чем чуть отпустить, но не выпуская из объятий. Он смотрел на нее, его голубые глаза влажные, изучая каждую черточку ее лица, как будто проверяя, цела ли она, настоящая ли.

Только тогда Кэтрин осмотрелась, вытирая тыльной стороной ладони мокрые щеки.

Отец мягко повернул ее.

— Кэт, познакомься. Это наши... союзники. На время, — добавил он с легкой, привычной усмешкой, но в ней не было прежней язвительности, только усталость.

Он указал на женщину с коротко стриженными темными волосами и добрыми, мило улыбающимися глазами. Она выглядела одновременно хрупкой и невероятно сильной.

— Это Белоснежка. Мэри Маргарет.

— Привет, Кэтрин, — мягко сказала женщина.

— Мы очень рады, что ты в безопасности.

— Это Прекрасный Принц. Дэвид, — Крюк кивнул на мужчину рядом с Белоснежкой. Он был подстрижен коротко, с честным, открытым лицом и таким спортивным, накачанным телом, широкими плечами, что даже в простой рубашке и походных штанах он выглядел как воин из старых легенд. Он молча кивнул Кэтрин, и в его взгляде читалась ободряющая поддержка.

— Нил, — продолжил отец, указывая на другого мужчину. Тот был в голубой рубашке, с интеллигентным лицом и легкой, аккуратной бородкой. Он выглядел более обыденно, чем остальные, но в его позе тоже чувствовалась скрытая сила.

— Отец Гендри.

Нил улыбнулся ей, но улыбка была напряженной, в его глазах стояла та же тревога за сына, что горела в глазах ее отца.

— И, — Киллиан слегка помедлил, его голос стал суше.

— Реджину ты знаешь.

Кэтрин перевела взгляд. И замерла. Женщина с короткими, идеально уложенными темными волосами, в элегантной, даже в условиях леса, одежде. Ее взгляд был властным, проницательным, а лицо... лицо было таким знакомым. Из самых страшных историй, рассказанных отцом в долгие ночи. Из полушепотов пиратов, когда они думали, что она не слышит.

— Злая Королева, — тихо, почти неосознанно, вырвалось у Кэтрин.

На лице Реджины что-то дрогнуло. Не гнев, а что-то вроде старой, глубокой боли. Она не отвела взгляд, но в ее глазах появилась тень.

Кэтрин тут же спохватилась. Она вспомнила уроки отца не только о храбрости, но и о том, что даже у врагов бывают свои причины, а главное — сейчас они были в одном лагере.

— Простите, — быстро сказала она, глядя прямо на Реджину.

— Я не хотела вас обидеть. Это просто... я слышала истории.

Реджина медленно кивнула, ее лицо снова стало непроницаемым, но голос, когда она заговорила, звучал ровно, без злости.

— Ничего. Все нормально. Истории... они имеют свойство искажаться. Добро пожаловать в нашу... разношерстную компанию, Кэтрин.

Воздух на поляне на мгновение стал менее напряженным. Белоснежка подошла ближе, ее взгляд был полон материнской заботы, от которой у Кэтрин незнакомо сжалось сердце.

— Кэтрин, — мягко начала Белоснежка.

— Это очень важно. Скажи, ты знаешь, что Пэн хочет от Гендри? И от тебя? Он что-нибудь говорил?

Все взгляды устремились на нее. Кэтрин почувствовала себя центром вселенной, и это давление было почти таким же тяжелым, как прутья клетки. Она опустила глаза, снова ощущая себя разменной монетой, пешкой в большой игре.

— Он ничего особенного мне не говорил, — тихо начала она.

— Только то, что... меня он похитил для того, чтобы Крюк не мешал ему с Гендри. Что я — приманка. И сделка. Что папа должен поклясться ему жизнью не вмешиваться, и только тогда... — она запнулась, — только тогда, может быть, он меня отпустит.

Она чувствовала, как рука отца на ее плече сжалась сильнее.

Нил, отец Гендри, прошептал проклятие, отворачиваясь и проводя рукой по лицу. Дэвид положил ему руку на плечо.

— Значит, он хочет обезопасить свой тыл, — сказал Дэвид.

— Убрать самого яростного своего врага из уравнения, пока он занимается Гендри.

— А что он хочет от Гендри? — спросила Кэтрин, поднимая глаза.

— Что за «сердце»?

Эмма обменялась тяжелым взглядом с остальными.

— Сердце чистой, беззаветной веры, — сказала Реджина, и в ее голосе прозвучали нотки того самого знания о темной магии, которое делало ее одновременно опасной и ценной.

— Сердце того, кто верит в хорошие концовки, в добро, в сказки... без тени сомнения. Такое сердце... оно обладает огромной силой. Особенно здесь, в Нетландии, где магия питается верой и воображением. С его помощью Питер может... закрепить свою власть. Сделать себя по-настоящему бессмертным и всемогущим в этих краях. Или открыть проходы в другие миры. Мы не знаем точно. Знаем только, что ничего хорошего это не сулит.

— А Гендри... он такой? — спросила Кэтрин, глядя на Нила.

Тот кивнул, с трудом подбирая слова.

— Он... верит. Несмотря ни на что. После всего, что он прошел... он все еще сохранил это. Свет внутри.

В этот момент капитан Крюк мягко, но настойчиво потянул Кэтрин за руку в сторону, подальше от общего круга.

— Пойдем, поговорим, — тихо сказал он.

Они отошли к краю поляны, под сень огромного старого дерева, чьи ветви свисали до самой земли, образуя естественную беседку. Шум тихого разговора союзников остался позади.

Отец повернулся к ней, взяв ее за плечи. Его лицо в полумраке под листвой было серьезным, почти суровым.

— Что случилось, пап? — спросила Кэтрин, чувствуя, как тревога снова сжимает ее сердце.

Киллиан глубоко вздохнул, как будто собираясь с силами.

— Кэт, — начал он, и его голос звучал с непривычной для него уязвимостью.

— Я уже потерял всех, кто мне был дорог. Брата... твою маму... — он на миг закрыл глаза, и Кэтрин увидела в его чертах ту самую древнюю, незаживающую боль, что жила в нем всегда.

— Я не могу. Я не хочу потерять и тебя. Пожалуйста.

Он сжал ее плечи.

— Пожалуйста, уходи на «Веселого Роджера». Сейчас же. Сми тебя проводит. Спрячься. Спрячься так, чтоб тебя никто не нашел. В самый дальний трюм, в ту самую старую цистерну для воды, о которой знаем только мы с тобой... Не знаю. Умоляю тебя, Кэт.

В его голосе, всегда таком уверенном и повелительном, звучала настоящая, неприкрытая мольба. Это было страшнее любой ярости.

Кэтрин посмотрела на него, и в ее душе что-то перевернулось. Страх все еще был там. Но поверх него поднималось что-то другое. Что-то упрямое, твердое, унаследованное от него самого.

— Пап, — сказала она тихо, но твердо.

— Я... я хочу быть смелой и храброй, как ты. Я устала сидеть в каюте в заперти. Все эти годы... я была твоим сокровищем в сундуке. Но сокровища не растут. Не живут. Я хочу приключений. Настоящих. Хочу помочь. Хочу... хочу быть рядом с тобой. Не спрятанной, а сражающейся.

Отец покачал головой, его глаза блестели в темноте.

— Моя девочка, пойми... — голос его сорвался.

— Я это делаю не потому что не люблю тебя. Или потому что у меня нет на тебя времени. Я делаю это потому, что ты мне невероятно дорога. Ты — последнее, что у меня есть от нее. От жизни. От... от всего хорошего. Поверь. Если с тобой что-то случится... для меня все кончится. По-настоящему.

Он говорил так искренне, так больно, что у Кэтрин снова выступили слезы на глазах. Она понимала. Она чувствовала тот же страх за него. Но...

И в этот момент воздух на поляне изменился. Он стал гуще, заряженным, как перед грозой. Легкий, насмешливый голос, который Кэтрин теперь узнала бы из тысячи, прозвучал прямо над их головами, где на ветке сидел, раскачивая ногами, Питер Пэн. Как он подкрался так бесшумно?

— Это так трогательно, Крюк! — пропел Питер, его зеленые глаза сверкали веселым, злобным огоньком. Он смотрел на них, как на забавную сценку в театре.

— Просто до слез. Папочка и дочка. Но ты забыл одну маленькую, крошечную деталь.

Он спрыгнул с ветки, приземлившись бесшумно, как кошка, между ними и остальной группой, которая мгновенно пришла в боевую готовность. Эмма выхватила меч, Дэвид — свой, Реджина подняла руку, готовясь к магии.

— Никто, — растягивая слова, продолжал Питер, с наслаждением наблюдая за их реакцией.

— Не уходит с моего острова, пока я не разрешу. Особенно мои гости. И уж тем более — мои призы.

Он посмотрел прямо на Кэтрин, и его улыбка стала широкой, почти доброй, что было страшнее любой гримасы.

— Игра только начинается. А спать пора.

Он щелкнул пальцами.

Щелчок прозвучал негромко, но отозвался громким эхом в сознании Кэтрин. Она увидела, как отец резко шагнул вперед, пытаясь заслонить ее собой, как его рука потянулась за крюком. Она увидела, как Эмма бросилась к ним, как от ладоней Реджины рванулись фиолетовые всполохи магии.

Но все это было как в замедленной съемке. А затем на них обрушилась волна. Невидимая, сладкая, невероятно тяжелая. Она пахла спелыми ягодами, сонными травами и детскими снами. Запах был приятным, убаюкивающим, но за ним скрывалась железная воля.

Кэтрин почувствовала, как ноги становятся ватными, как веки наливаются свинцом. Она увидела, как отец, уже почти добежавший до нее, вдруг споткнулся, его глаза потеряли фокус, наполнились тем же неодолимым сном. Он протянул к ней руку, его губы шептали ее имя, но звука не было.

— Па... — попыталась сказать она, но язык не слушался.

Темнота нахлынула стремительно и нежно, как бархатный занавес. Последнее, что она увидела, прежде чем сознание поглотила мягкая, но безжалостная пустота, — это торжествующую улыбку Питера Пэна, растворяющуюся в зеленоватом тумане, и руку отца, бессильно упавшую на мох рядом с ее собственной рукой.